Мой друг — великий правдолюб. В любом деле и любом конфликте он хочется докопаться до сути. Особенно он не любит, когда обманывают — нагло, неприкрыто, цинично. И не только, когда дело касается его самого, но и других людей.

«Ты вот мне скажи, как это получается, что, по Конституции, у нас власть принадлежит народу, а на самом деле власть — это правление наглых и лживых людей, которые считают этот самый народ за быдло, за разменную монету в своих сделках, людей, которые грабили и грабят этот народ и, пока тот бедствует, сами жируют, строят себе виллы, покупают иномарки, а детей своих учат исключительно за границей?» — спрашивает он меня. И сам себе отвечает: «Значит, сами мы виноваты, сами соглашаемся быть разменной монетой, если довольствуемся объедками с барского стола».

Я слушаю и вспоминаю постыдную сцену, которую как-то наблюдал в переходе метро. Прошло уже достаточно времени, а забыть ее не могу. Периодически эта сцена стучится в мое сознание, и становится стыдно. И хотя моей вины в том, что я увидел, нет ни малейшей, а все же как-то неприятно и тоскливо...

В гулком и шумном переходе стояла сгорбленная старушка с протянутой рукой. И было видно, как ей тяжело стоять. А еще тяжелее — просить. В ее чертах еще не стерлись окончательно генетические признаки интеллигентки в пятом-шестом поколении. Быть может, сама она была когда-то учительницей истории или биологии, а отец ее — директором школы или интерната. А дед поднимал в сельской глубинке образовательный уровень вечно чумазых мальчишек и девчонок. Возможно, один прадед форсировал в студеной воде Сиваш, а другой штурмовал последний теплоход с белогвардейцами, отходивший из Севастополя в Константинополь. А прапрадед... Кто теперь знает, кем был ее прапрадед? Помещиком, буржуем или матросом с «Очакова»...

Как бы то ни было, но не заработавшая за всю свою жизнь достойной пенсии, покинутая детьми и внуками, стоит она в переходе с протянутой рукой и просит милостыни. И вот подходит к ней расфуфыренная дама и говорит:
— А у вас будет гривню разменять?
— Что?
— Я говорю, у вас будет гривню разменять мелочью? Я бы вам дала копеек двадцать... Но у меня мелочи нет. Если вы из того, что вам дали, разменяете мне гривню, то я вам дам...
— Сейчас, сейчас, посмотрю, — трясущейся рукой старушка начинает перебирать и отсчитывать копейки.
— Женщина, давайте быстрее, я очень тороплюсь. А то я вам ничего не дам. А потом мне будет как-то неудобно...
— Сейчас, сейчас, милая. Все найду. Подождите, не уходите...
— Да стою я... Только и вы уж шевелитесь побыстрее. Это же вам надо, не мне. А что вы не работаете, а тут попрошайничаете? А детки как же? А-а, не научили, не воспитали! Ну давайте быстрее, не копайтесь...
— Я понимаю. Вот я вам насобирала.
— Ой, ладно, заболталась я с вами! Как-нибудь в другой раз. Вы ж тут все время стоите.
— Дай вам Бог здоровья!
— Ладно, ладно... Я как-нибудь еще подойду.

И дама ушла. А старушка-интеллигентка долго смотрела ей вслед.

Через месяц та же дама опять проходила по переходу. Но той старушки уже не было. На ее месте стоял старик интеллигентной внешности.

— Дедуля, гривню разменяете? — спросила дама и суетливо полезла в карман. Старик тоже засуетился, стал звенеть монетками, которые опять оказались разменными...

А я, наблюдая эту сцену, подумал, что в действительности общество наше разделено не на Запад и Восток, не на «бело-голубых», «бело-сердечных», «оранжевых», «малиновых»... А разделено оно на тех, кто дорвался до вершин власти, чтобы с этих вершин смачно плевать на нас с вами, кто, собственно, и зовется народом — а этими, кстати, зовется электоратом, нужным им только для того, чтобы прорваться к этим вершинам. И нахапать побольше всяческих благ, которые можно, как они считают, по-барски, а на самом деле по-жлобски разменивать у нас, пытаясь самих нас превратить в разменную монету в своих игрищах и интригах. И чем больше мы будем это терпеть, стоя с протянутой к ним за подаянием рукой, тем безнаказаннее и наглее они будут себя чувствовать.