К 150-летию Антона Павловича Чехова.

При жизни Чехова никто не считал его пророком, как, скажем, Толстого или Достоевского. Но если задуматься, то его способ мышления намного опередил торопливые суждения XX века и сегодня представляется самой естественной формой человеческого ответа миру и жизни. Мы сейчас мыслим и чувствуем, скорее, по-чеховски, чем по кому бы то ни было из его современников. В эпоху разочарования в крупных общественных проектах, замыкания в себе, намеренной изоляции бытийных единиц от исторического потока, внимания к самым мелким, даже микроскопическим, элементам повседневности чеховское скульптурное письмо становится невероятно востребованным и кажется максимально адекватным времени.

При этом следует говорить не о позднем, зрелом Чехове, непревзойденном лирике и проницательном психологе, авторе «Степи», «Скучной истории» и «Дуэли», а напротив — о раннем Антоше Чехонте, сотруднике «Осколков», «Стрекозы» и «Будильника». Его стоит перечитать хотя бы для того, чтобы по-настоящему оценить его революционность и актуальность. На Чехове много десятилетий красовался ярлык «певца сумеречных настроений, хрониста лишнего человека и пессимиста», и, вероятно, надо признать, что штамп этот возник не случайно. Поздний Чехов действительно мрачен, что только сильнее обнаруживает в нем подлинного реалиста. На протяжении 1890-х писатель все дальше удаляется от яркой поверхности действительности к темным корням душевной жизни. В его зрелых вещах окончательно теряется значение того, «о чем» говорится, все авторское внимание и искусство отдается атмосфере. Словесный туман и холодный ветер чувств — вот чем завершилась эволюция Чехова-прозаика. Дальше развиваться в этом направлении было решительно невозможно. Как драматург, открывший столетие потаенностей и недосказанностей, Чехов оказал колоссальное влияние на мировой театр, но на родине у него в принципе не могло быть учеников. Символисты пошли от Гоголя и Достоевского. Даже колоритный Лесков имел большее воздействие на модернистов. Один Бунин всерьез полагал, что продолжает дело Чехова, но мы оставим его наедине с этим приятным заблуждением. На протяжении двух десятилетий после смерти Чехова мотивы его прозы были практически забыты или же ложно толковались.

Когда же в середине 1920-х о Чехове вспомнили как о серьезном игроке на литературном поле, то главное внимание сконцентрировалось не на его позднем совершенстве и мудрости, а на ранних экспериментах. И ведь бесспорно — без Антоши Чехонте, «человека без селезенки», трудно представить себе и Зощенко, и Ильфа с Петровым, и газетного Булгакова, и Хармса. Все они узнали себя и свои проблемы в бесконечно перенаселенном человеческом зверинце, созданном Чеховым в коротких рассказах 1880-х годов.

Чем же примечателен ранний Чехов? Прежде всего, он оставил самый подробный портрет дореволюционной русской цивилизации. Великие романисты середины XIX века совершенно иначе решали эту задачу. Им достаточно было избрать некую крупную фигуру, выражающую эпоху. Обломов, Базаров, Анна Каренина, Раскольников — символические типажи русской истории. Но что происходило вокруг них? Как шла рядом самая банальная жизнь с ее крестинами, свадьбами, похоронами, покупками в магазине, переездами на дачу? Из чего, кроме идей, складывалось общество? Об этом мы узнали только от Чехова.

С самого начала своего пути он не походил на своих учителей. Все крупные писатели до него стартовали большими, серьезными произведениями. Чехов начал с хулиганства. Но его «Письмо к ученому соседу» было не менее революционным событием, чем последовавшее через год после написания этого рассказа убийство Александра II. Оба эти события означали конец пафоса — в литературе и политике. Чехов начал карьеру литератора в тот период, когда Толстой ударился в проповедничество. Через год умер Достоевский, еще через два — Тургенев. Старая гвардия освобождала сцену. Процветали юмористические журналы. В политическом смысле наступило самое застойное десятилетие XIX века. Но в области телесной действительности это было весьма яркое время. Полдень старой России.

Чехов «убил» героя, чтобы дать место человеку. В 1880-е не было условий для создания в литературе обобщенного типа. Слишком пестрой и неустойчивой была русская жизнь. И писатель смело принялся за описание огромной толпы обывателей. Делал он это чрезвычайно интенсивно, публикуя новые рассказы едва ли не каждую неделю. Забудьте хрестоматийную «Хирургию» с «Толстым и тонким», перечитайте все первые полновесные тома чеховского собрания сочинений. Там — настоящая сокровищница наблюдений. Открывайте любую страницу. И вы обнаружите первый русский детектив современного типа — «Шведскую спичку». Или шедевр визионерской прозы «В Москве на Трубной площади». А вот «Шило в мешке» — одна из самых задиристых вещей Чехова. Цитата: «При публике никогда не пьет. Дома хлещет. Чтоб люди не приметили, он себе в столе ящик такой приспособил, с трубочкой. Всегда в этом ящике водка. Нагнешься к трубочке, пососешь, и пьян. В карете тоже, в портфеле...». Увы, напрочь забыты современным читателем «Осколки московской жизни». А ведь это настоящий полигон юмора, фонтан тем, фамилий и положений, откуда черпали вдохновение большие и малые писатели на протяжении многих десятилетий. Никогда еще газетные мелочи не получали такого мощного художественного воплощения. Даже безделицы здесь так вкусно поданы, что сразу хочется попросить добавки! Подхватывая традицию гоголевского рудого Панька, Чехов в момент безнадежного упадка вкуса и торжества всякой пошлости вернул литературе чувство формы. Но одновременно он воплотил в себе всю предшествовавшую ему литературу — сочность деталей Лескова, тургеневское соединение природы и души («Драма на охоте», «Степь»), жуткие потемки Достоевского («Спать хочется», «Палата №6» и, конечно, «Каштанка»), притчевость в духе «обращенного» Толстого («Моя жизнь», «Человек в футляре»). При этом сам Чехов полностью растворился в ткани своего повествования.

Тайна Чехова в том, что он знал о жизни все, а мы, пожалуй, до сих пор его так и не познали. Что ж, настоящий классик и должен, по-видимому, навсегда оставаться загадкой.