В Харьковском театре кукол имени Виктора Афанасьева в меланхоличном жанре «соната ускользающего времени» играют спектакль с неброским названием «Простые истории Антона Чехова».

Давно мне не приходилось видеть такого умного и тонкого спектакля, легкого и стремительного. Озорного и одновременно глубокого. Где три мини-спектакля по хрестоматийным рассказам «Дама с собачкой», «Черный монах» и «Скрипка Ротшильда» режиссер Оксана Дмитриева изящно сложила в сценический триптих, как матрешку. И замечательно то, что привычно академичного классика А. П. Чехова в этом спектакле и не узнать. Из брюзжащего и непрестанно жалующегося на здоровье, погоду и жену-актрису респектабельного господина в пенсне он вновь превратился в смешливого, ироничного, зоркого молодого писателя Антошу Чехонте. Человека, хохочущего над жульничеством судьбы, так и норовящей подсунуть фальшивые радости, страсти и откровения взамен настоящих. И можно, конечно, по этому поводу печалиться и ныть, причитать и всхлипывать, скорбеть о бездарно растраченных силах, времени и таланте. А можно — жить в бесконечном предощущении неизбежного счастья. Его бесшумного мимолетного появления. Оксана Дмитриева, по сути, и разгадывает на протяжении спектакля свойства и приметы этого самого счастья. Описывает его повадки и уловки. Режиссер пересказывает сто раз читанные истории с интонацией крайнего изумления — сетуя на близорукость и трусость героев, слегка подтрунивая над ними, но и сочувствуя им. И актеры в свою очередь в спектакле удивительно точно ведут сложную, многоуровневую игру, в которой куклы и предметы становятся их равноправными партнерами по сцене и — шире — образуют особый мир емких метафор и знаков (художник Наталья Денисова). Скажем, Гуров (Вячеслав Гиндин) отчаянно влюбился в «даму с собачкой» Анну Сергеевну (Татьяна Тумасянц): на спешно сооруженном подвесном мосту над импровизированной пропастью, как на качелях, застыли две белоснежные хрупкие фигуры. Деревья же яблочного сада, среди которых бродит мрачный долговязый черный монах, непропорционально малы и умещаются в наплечных корзинах рабочих, и впрямь требуя всечасной опеки Песоцкого (Вячеслав Гиндин). А меркантильный гробовщик Яков (Александр Коваль), впервые возникающий из срипки-футляра, и субтильный еврей Ротшильд (Геннадий Гуриненко), летающий над сценой на велосипеде, будто сошли с картин Марка Шагала... И кто бы мог подумать, что Чехов и Шагал так органично сочетаются! Но Оксана Дмитриева идет дальше и насыщает свое повествование образами из других чеховских произведений, которые, как ребусы, то тут, то там мелькают в канве спектакля. Встреча Гурова и Анны Сергеевны в театре, например, комично обрывается в тот миг, когда один из зрителей (мы-то сразу идентифицировали в нем бедолагу Червякова из рассказа «Смерть чиновника») неосмотрительно чихает на лысину сидящего впереди генерала. А белые чайки, парящие над взморьем и рифмующиеся в спектакле с влюбленными... А идилличный сад-эдем, пусть и не вишневый, в который наведываются гости — две девицы и брат-скрипач... А еврейский оркестр, аккомпанирующий жизни городка, который на самом деле «хуже деревни»... Все эти, казалось бы, мелкие детали обеспечивают ощущение потрясающе густонаселенного пространства «Простых историй».

Но, несомненно, главное здесь — убежденность, что все герои обречены на счастье. Правда, констатирует режиссер, чаще всего оно бывает до поры неочевидным — как у Гурова. Порой сомнительным — как у Коврина. Иногда коротким, как послесловие к прожитой жизни, которое, тем не менее, возвращает ей давно утраченный смысл — как у Якова. Но бывает — непременно и бесповоротно, рано или поздно, огромное или еще большее. Удивительно, но под напором светлой веры создателей спектакля в изначальную справедливость бытия ослабевают приступы экзистенциальной «тошноты». И душевное донорство Чехова в этих «Простых историях» оказывается куда более уместным и насущным, чем, скажем, тиражируемые современным театром иные ипостаси писателя — бесстрастного хирурга или прилежного патологоанатома. В этом еще больше убеждаешься, когда под занавес звучат размышления городского гробовщика-скрипача: «И почему человек не может жить так, чтобы не было этих потерь и убытков? Зачем вообще люди мешают жить друг другу? Если бы не было ненависти и злобы, люди имели бы друг от друга громадную пользу». Вовремя услышать и осознать это — пожалуй, тоже счастье.