«Макулатура» Чарльза Буковски.
Слава бесспорного литературного авторитета пришла к Чарльзу Буковски лишь в середине 1970-х, после того, как Жан-Поль Сартр и Жан Жене объявили 50-летнего беспробудного пьяницу, бабника и мизантропа лучшим из американских поэтов современности. Смерть в 1994 году, с перепоя и в объятиях малолетки, сделала имя писателя совсем уж легендарным. Скандальная популярность автора «Заметок старого козла» и «Истории обыкновенного безумия», кстати, ничуть не смущала, и можно только гадать, как сложилась бы судьба писателя, если бы рядом с ним оказался чуткий благодетель, каким в свое время стал, скажем, тот же Сартр для Жене. Но покровителя, способного вытянуть пропойцу из болота алколизма и разврата, у Буковски не было. Разве что на такую роль анекдотически мог бы претендовать его издатель, который, учуяв в «чернушных» текстах своего клиента запах бабла, исправно выдавал поэту на пиво по сто долларов в месяц. Чтобы, значит, тот писал, то есть продолжал пить, а не тратил время на поиски ненужной работы. Впрочем, не известно, помогло ли это, поскольку запои Буковски имели отнюдь не «творческий» характер, как, например, у Эрнеста Хемингуэя или Сергея Довлатова. Для него была важна не «литературная» поза, а «жизненная» позиция, которая состояла в ежедневной фиксации собственной неприкаянности. Бегство в «аморальность», подробнейшим образом зафиксированное в романах и новеллах Чарльза Буковски — с их обязательными попойками, потасовками и грязной эротикой, чуть ли не буквально отражало его собственную биографию и стиль поведения. Откровенно приветствовавший в годы Второй мировой войны фашизм, в мирное время Буковски вызывающе утверждал, что качество жизни определяется количеством использованных женщин и опустошенных бутылок.
В своем последнем романе «Макулатура», русский перевод которого недавно выпустило московское издательство «Эксмо», писатель лаконичен, как удав. Афоризмов и прибауток в книге действительно не счесть. «Услышав стрельбу за окном, я понял, что мир в полном порядке»; «решил лежать в постели до полудня, надеясь, что к тому времени половина мира вымрет, и пережить оставшуюся будет вполовину противней»; «жизнь в человеке держится болями и бедами»; «тяжелая работа — крепиться и ждать конца»; «лучшие периоды жизни зачастую те, когда ты ничего не делаешь, а просто обдумываешь ее»; «вот когда понимаешь, что ты стар — когда сидишь и думаешь, куда же все это катится». Едва ли автор предполагал, что именно этот, столь символически названный текст, станет его лебединой песней, чье место — на звездной свалке «чернушних» жанров, но свою философию в «Макулатуре» он предъявил сполна.
Впрочем, сюжет романа — классический, нынче такого не производят, а лишь пытаются, да и то в кино вроде «Криминального чтива» Квентина Тарантино или «Города грехов» Роберта Родригеса. Только там ведь вымученный китч с постмодернизмом вкупе, а здесь — дань памяти позабытому роману-нуар в духе «Грез о Вавилоне» Ричарда Бротигана. Герой книги — стареющий детектив, выполняя заведомо абсурдное поручение (в 1993 году ему заказали разыскать французского писателя Селина, умершего в 1961-м, а также некоего Красного Воробья, которого вообще не существует), сначала бьет, а потом уже думает, и в этом трудно не увидеть жизненное кредо самого автора, которому было наплевать на мнение читателей. Хоть горшком, дескать, назовите, только наливайте до краев. Кстати, в предыдущих автобиографических текстах литературного альтер-эго Чарлза Буковски зовут то Ден Скорски, то Генри Чинаски. На этот раз — Ник Билейн, хотя герой с готовностью откликается еще на дюжину других имен. «Кто-нибудь заорет: «Эй, Гарри! Гарри Мартел!» И я, скорее всего, отвечу: «Да, в чем дело?» В смысле — я могу быть кем угодно, какая разница?»
Вообще-то трудно сказать, кем был на самом деле писатель Чарльз Буковски. Может быть, ангелом, которого Господь закинул к нам под видом пьяницы, дабы выяснить из нашего отношения к нему, кто есть who на этой грешной земле? Так же, между прочим, сложно бывает определиться с Уильямом Берроузом с его сотней любимых кошечек, или Алленом Гинзбергом с не меньшим числом любимых мальчиков, или Джеком Керуаком с его маниакальной идеей психоделического хипстеризма. Наверное, все они просто были писателями, учившими своих читателей ощущать жизнь в каких-то других масштабах. Создавая ради этого иные пропорции мира.
