Он успел столько всего натворить, что в США его включили в список 50 людей мира, повлиявших на вторую половину ХХ века. При этом он всего лишь театральный режиссер. Хотя критики до сих пор спорят, кто же он на самом деле: король эпатажа, принц провокаций или же сексуальный революционер? Впрочем, зрителю на это плевать — он его обожает. Вот уже двадцать лет каждый его спектакль сопровождают громкие аншлаги по всему миру. И столь же громкие скандалы... У него собственный театр его же имени. Это в Москве. А еще он ежегодно ставит в Италии несколько спектаклей, после чего впечатлительные итальянцы не могут опомниться до следующего его приезда. Конечно же, речь о Романе Виктюке.
Даже люди, не видавшие ни одной его работы, о Виктюке слышали, читали или видели его на телеэкранах. И уж наверняка они знают, что постоянная «фишка» его творчества — тема взаимоотношения людей нетрадиционной сексуальной ориентации. Действительно, именно этот режиссер первым вывел на нашу, еще советскую сцену не женщину-вамп, а вамп-мужчину. Мужчину-гея, что породило массу слухов об ориентации самого Виктюка.
— Рома, здравствуй!
— Здравствуйте. Все дело в том, что даже в «Нью-Йорк Таймс» написали, что я сделал революцию, как Ленин в 1917-м году. Когда я был в Ульяновске, мне предложили посетить домик Ленина. «А зачем? — ответил я. — На мне тень Ленина, я ее по планете распространяю...»
— Ты же львовянин! И после таких заявлений не боишься приезжать в родной город?
— А чего бояться? Сам мэр Львова сказал мне, что в центре города будет стоять мой памятник при жизни.
— Ты — почетный гражданин Львова?
— А надо?!
— Ну, я не знаю... По-моему, Львов должен гордиться, что у него есть такой сын, как Роман Виктюк.
— Да, вот сейчас, когда отмечали 750-летие Львова, и мы с Башметом приехали, то все о нас так и говорили: «Два великих сына нашего города».
— Но почетное гражданство так и не вручили...
— Нет, никто нам его не дал. Но когда уважаемый мною первый президент Украины Леонид Кравчук со мной общался, то сказал: «Ви, як громадянин України...» А я говорю: «Та я не громадянин...». «Як не громадянин? — удивился он. — Та не може такого бути!»
— И ты так и не стал гражданином Украины?
— Ну, он на следующий день извинился: «Вибачайте, у нас немає такої можливості... Це ж вам треба зректися російського громадянства». А я в ответ: «Та у мене ж там у Москві квартира. Я живу у квартирі сина Сталіна. Це я — бандерівець! Як же це бандерівець залишить квартиру, де ходить дух цих негідників!» Так я не стал «громадянином України».
— Дай Бог тебе здоровья. Ты постоянно своим творчеством будоражишь общество. Твои спектакли блестящие, в них играют прекрасные актеры.
— Великие актеры. Величайшие актеры второй половины XX века.
— Однако с ними ты порой не очень церемонишься. Я когда-то читал, как ты на репетиции назвал Лию Ахеджакову. Как ты ее назвал, не помню...
— Я ее обожаю, но репетиция для человека театра — это святое. И актер к ней должен быть готов. Во время репетиции я никогда не слежу, кто сидит в зрительном зале. А тогда как раз пришел замечательный журналист из «Комсомолки» Ванденко. Репетиция началась, а Ахеджаковой нет. Ее партнерша Неелова пришла за час-полтора до репетиции и уже чем-то занимается, готовится. А эта прискочила, опоздав... Ну, и ничего не может сделать. И я заорал: «Ты, ты, старая, старая...», сказал на букву «П», а в конце буква «А».
— Тяжело догадаться.
— Очень тяжело. Она меня любит, а потому молчит и не обижается. А на следующий день выходит «Комсомольская правда». Лия приходит на репетицию. Лицо нехорошее. Неелова спрашивает: «Что с тобой случилось?» А та вопросом на вопрос: «Ты читала «Комсомолку?» — «Нет». И уже рыдая: «Ты не понимаешь, папа не плакал, когда во время войны приходили сводки, что убивали людей, папа не плакал, когда я болела. Но папа сегодня заплакал, когда он в «Комсомолке» прочитал, что я старая «П», а в конце «А». Неелова без паузы говорит: «А что ты обижаешься? То, что мы старые... Ну что делать? Но то, что мы еще «П» и в конце «Ы» — ты должна этим гордиться!» Ахеджакова притихла и сказала: «Ты шутишь? Но я должна подумать, может, это и правда...»
— Ну, хорошо. Ты будоражишь всех: и актеров, и зрителей. И, прежде всего, драматургией, которую сам выбираешь. Ты первым еще в Советском Союзе обратился к Маркизу де Саду! И в этом спектакле прозвучало ранее неслыханное, что взаимоотношения между людьми измеряются длинною, извините, пениса.
— Именно. Длинною чичирки... Чичирка — это вот то самое мужское начало, противоположное манюрке — началу женскому. И это действительно правда. Это великая правда. Мы только стесняемся этого. Вы знаете, я же первый ставил не только де Сада, я первый ставил Вампилова, когда еще его имя нельзя было произносить. И он боялся советской власти больше, нежели я. Когда ми принесли его пьесу «Свидание в предместье» в театр им. Н. Гоголя, главный режиссер, прочтя ее, бросил в меня рукопись, как пулю. Я еле успел убрать руку, и листочки разлетелись. При этом он дико орал: «Этой пошлости не будет никогда в советском театре. Вон отсюда!!!»
Потом так же точно было с Рощиным, с Радзинским, с Зориным, с Петрушевской. Великий Эфрос сказал мне тогда, что ее «Уроки музыки» никто и никогда в СССР не поставит. А я пришел в университетский театр и поставил эту пьесу. Но все равно спектакль закрыли. Вся элита Москвы ходила его защищать, даже Брежневу писали. Все газеты трубили, что это уникальный спектакль, что я, после Станиславского, открыл новый способ актерского существования. В результате меня вызвали к начальнице по культуре Москвы, некой Бураченко. Она оказалась здоровенной женщиной в сапогах и косой вокруг головы — я не виноват... И вот я ее спросил: «А вы читали пьесу?». Ответ: «И не буду». Я говорю: «А спектакль почему не посмотрели?». Ответ: «И не буду». И напоследок спрашиваю: «Скажите, а вся наша пресса, пресса КПСС, которая пишет о спектакле потрясающее, она подкупна?» Она подошла ко мне близко и как гаркнет на ухо: «Да!» Я сказал ей: «До свидания» — и ушел.
— Я хочу задать тебе один вопрос. Ты сегодня вместе со своим театром согласился бы переехать в Украину? Ответь, только честно.
— Вот теперь честно рассказываю. Значит, едем мы на гастроли во Львов. Это было полтора года назад. Пьеса написана в Израиле, правда, человеком, который, конечно, жил в Ленинграде — Красногоровым, и переехал туда. Она называется «Давай займемся сексом». Мы ее играли здесь, в Киеве, в театре Леси Украинки. Нас потрясающе принимали. И вот во Львове собирается группа людей нехорошего возраста. Вот эта ваша тема, что «мужчины еще могут», отпадает, я так думаю, потому что они давно об этом забыли. И они решают, что молодежи категорически нельзя показывать пьесу с названием «Давай займемся сексом». Я им звоню, а было как раз Рождество. Начальник культуры Львова поднял трубку. Я ему говорю: «Вы читали пьесу?» — «Ні». — «А хто-небудь з ваших товаришів читав?» — «Ні». — «А в Інтернеті ви не прочитали, про що у тій п’єсі йдеться?» — «Ні». — «Чому тоді ви впевнені, що можете за людей відповідати й у їхні голови вкладати власне відчуття?» Бесполезно, мои цитаты бессмысленны. Мы выдержали паузу, потом приехали. Я их всех пригласил. Но никто не пришел. Когда же они, «Бураченки», правы? Никогда.
— И все же ты считаешь, что тебя приняли бы здесь с открытыми объятиями?
— Боже упаси! Наивный человек. Еще в начале 1990-х Кравчук мне сказал, что хочет построить театр для меня. В районе Европейской площади. Поехали мы туда с его работниками, на эту гору, что рядом с филармонией, он и говорит: «Отут повинен бути ваш театр. Оце я вас поздоровляю». И только мы стали расходиться, а один из его сотрудников подошел ко мне и шепотом сказал: «Роман Григорьевич, понимаете, там пороховые склады, просто Леонид Макарович, наверное, не знает. Здесь нельзя строить, пока эти склады оттуда не уберут». Ну вот, так и до сегодняшнего дня...
Но я знаю состояние дел в украинском театре. Говорю это с грустью. Мы же ездим по всей Украине, обязательно привозим все премьеры сюда. И я смотрю все спектакли, которые показывают людям в Украине. Уровень грустный.
— Ты имеешь в виду традиционный театр. А авангардного театра у нас, ты считаешь, нет?
— Нет, потому что в нем пока нет надобности. Это возникает только тогда, когда есть, наверное, тот духовный взрыв, как в вулкане, когда лава выбрасывает все, и никто не пугается. И это искусство...
— Но ты бы вернулся сегодня, работал бы здесь?
— В мире есть такой опыт, я это делал в Италии — 17 лет ставил там спектакли. Поэтому я готов, параллельно с Москвой, начинать с того, чтобы здесь организовать труппу. Мои артисты в Москве — они отсюда. Человек шесть замечательных, владеющих украинским языком. Начинать нужно именно с этого объединения. И я бы с большой радостью этим занялся. Тем более что здесь есть удивительные артисты.
— Вот совсем недавно второе место на Евровидении выиграл Андрей Данилко. Не певец, не музыкант, а гениальный комедийный актер. Ты согласен со мной?
— Уникальный артист. В одной передаче я сказал, что он как никто проник в душу украинской женщины. И он не издевается над украинцами, бред какой-то!
— Он вообще-то ни над кем не издевается. Совершенно глупо об этом говорить.
— Но вы что, газет не читаете? Там все пишут наоборот. Как это все мне знакомо! Я это понимаю и поэтому считаю, что он очень талантливый человек. Он стал в ряд со всеми, можно сказать, мегазвездами. Надо открыто и смело об этом говорить...
— Я смотрел твои спектакли, и в основном все твои спектакли о любви.
— Только о ней. Это единственная заповедь природы человеку. Вот меня спросите: какой ты ставишь сегодня спектакль?
— Какой ты ставишь сегодня спектакль?
— «Тайна женщины». Что ты будешь завтра ставить?
— Что ты будешь завтра ставить?
— «Тайну женщины»... А последний какой будет твой спектакль?
— А последний? Я имею в виду последний в сезоне...
— «Тайна женщины». Все. Потому что в слова «тайна» и «женщина» входит то понятие, когда ты приближаешься к этой тайне, и она уводит в невероятные высоты.
— У тебя очень благодарный зритель — женщины. Они тебя очень любят.
—Я не против, даже наоборот... А знаете, Ян, почему? Потому что в конце спектакля, почувствовав любовь со сцены, они аплодируют себе. Потому что они говорят: «Боже, во мне есть способность и потребность любить!» И я думаю, что сегодня, когда любовь агонизирует, когда это такой редкий цветок, надо иметь величайшую смелость вопреки всему кричать только одно слово «Любовь!» И ничего другого...
