Писатель Андрей Кокотюха вспомнил детство.

Прошлое манит своей беззащитностью; тебе самому приходится с ним разбираться, раскладывая предметы в произвольном порядке, бессовестно меняя местами время и пространство, выстраивая собственную перспективу, до которой никому, кроме тебя, по сути, нет никакого дела. Отношения с прошлым словно отношения с оставленными женщинами — ты можешь им все объяснить, но повторить уже ничего не удастся. Это и очаровывает.

С литературой то же самое: трудно преодолеть искушение покопаться в собственном прошлом, расставить по шкафам скелеты, избавиться от следов крови на полу и одежде, растолковать самому себе (поскольку кому еще все это может быть интересно?) — почему же ты тогда, двадцать лет назад, так облажался, что помешало тебе поступить так, как было нужно, и можно ли винить кого-нибудь, кроме себя самого, в том, что все вышло так, как вышло. Так и рождаются мемуары, в которых, по большому счету, только и рассказывается о собственных отношениях с прошлым, о своих детских страхах и комплексах, хотя внешне все это маскируется описанием фрагментов эпохи, размышлениями о ее духе, который ты воссоздаешь через психологические портреты лирических героев и прочую литературоцентрическую шнягу. Все равно ты говоришь: дело не во мне, все дело в эпохе. Особенно когда за тобой такая эпоха как «совок», да еще в период своего торжественного апофеоза, за которым уже чувствуется приторный запах гниения и распада; великие системы обрушиваются с размахом, падение империй как американские горки, кричат все — кто от восторга, кто от отчаяния, но в любом случае наблюдать за этим настолько же опасно для нервной системы, насколько полезно для общего развития.

Примерно за этим и наблюдают герои «Зоопарка» — сто двадцать пятого романа Андрея Кокотюхи, которым плодовитый писатель открывает для себе, скажем так, новые творческие горизонты. И внезапно оказывается, что совсем необязательно писать про монстров и демонов, про темные силы и черные дыры, как это делал автор в своих предыдущих ста двадцати четырех романах, даже про милиционеров — это очевидное порождение темных сил и вместилище черных дыр — писать необязательно. Во всяком случае, они, милиционеры, могут быть просто эпизодическими персонажами, только подчеркивающими (я бы даже сказал, усиливающими) упомянутый выше приторный запах гниения и распада. Поскольку рассказывает на этот раз Андрей Кокотюха не про черные дыры как таковые, а про черные дыры своего персонального прошлого, в которых и помещается «совок» со всем его упадком. И это очень благодарный материал, потому как нет ничего более сладостного, головокружительного и коварного, чем свести счеты с прошлым, когда ты легко теряешь какую-либо осмотрительность и начинаешь объяснять своему читателю, а скорее, самому себе, что такое ПТУ и что такое ВДНХ, а особенно — и это проходит красной нитью в романе, поскольку речь в нем идет о периоде не только гниения и распада, но и полового созревания, — что такое порнографические карты и как ими пользоваться, чтобы тебе было хорошо. И хотя во многом эти пояснения выглядят довольно наивно — ну что нынешней молодой шпане порнографические карты, она и сексом то не интересуется, у нее тромадол есть, — все равно понимаешь: надо самому себе время от времени напоминать о каких-то очевидных вещах, повторять, словно сутры, названия и аббревиатуры, на которых ты вырастал, ни на секунду не забывать о первом сексуальном опыте и ни на миг не прощать ни одного унижения, которое когда-то пережила твоя пэтэушная натура. Иначе прошлое сжует тебя, как советскую жвачку, вместе со всеми твоими детскими комплексами и подростковыми фобиями. В прошлом должен быть порядок, поскольку, кроме прошлого, порядка нет нигде.

Помимо всего остального, «Зоопарк» — свидетельство того, что писатель Кокотюха в своей жизни не только много писал, но и много читал. Причем читал внимательно, а героев прочитанных книг, вероятно, любил и хотел быть на них похожим. Именно поэтому история об убежавших из дома в столичный Киев трех четырнадцатилетних лузеров, этот чудесный микс из Тома Сойера и «тореадоров из Васюковки», ласкает глаз стилистическим изяществом и отсутствием каких-то очевидных проколов. О подростках нужно писать просто, сложно надо писать о феминистках, а они среди подростков почти не встречаются. Хотя даже в своем сто двадцать пятом романе Андрей Кокотюха все-таки пару раз не удержался и поделился таки с доверчивым читателем самыми сокровенными темами — секс, бухло, ментовка — этими тремя китами, на которых стоит поэтика и эстетика автора. Ну, с ментовкой все понятно — дотошно и любовно описанная в книге система продажи водки на вокзале во времена действия горбачевского антиалкогольного указа и роль в этой системе советской милиции поражает и вызывает профессиональное уважение. С самим бухлом тоже все ясно — недоброй памяти указ, словно крик подбитой чайки, трагично отзывается на страницах романа. Но интереснее всего дело обстоит с сексом, с которым обычно (в предыдущих ста двадцати четырех романах) у Андрея Кокотюхи почему-то не складывалось. В принципе, не складывается и теперь — посудите сами, какой может быть секс у пэтэушников. Но есть в этой истории эпизод, щемящий и правдивый, не относящийся ни к эпохе, ни к прочитанным книгам. Разве что к памяти. Это рассказ о неудачном первом сексе одного из героев с проституткой, симпатичной, кстати, девушкой, какими, как правило, проститутки и бывают. Так вот, поверьте, это место в книге прочитать надо обязательно.