Мы продолжаем публиковать отрывки из готовящейся к печати новой книги известного украинского журналиста Юрия Крикуна «Черный лик красного космоса».
48 стукнуло недавно. А не меняется Серега Крикалев, и все тут! Все такая же подтянутая стройная фигура. Все тот же острый пронизывающий взгляд уверенного в себе человека. Все та же неудержимость. И только геройские звезды на лацкане пиджака да легкая седина выдают в нем бывалого космического волка. Давайте знакомиться. Сергей Крикалев. Герой Советского Союза. Первый Герой России. Участник шести космических экспедиций. А еще — чемпион мира и Европы по высшему пилотажу. Человек, который 12 000 раз встречал на орбите Земли рассвет и 36 часов проработал в открытом космосе. Сегодня один из опытнейших бортинженеров НПО «Энергия», космонавт № 67 Сергей Константинович Крикалев готовится к своему седьмому космическому полету на шатле.
— Сережа, даже для меня, твоего коллеги, такое заявление звучит слегка странно. По-моему, именно ты был участником и неформальным командиром первой основной экспедиции, которая отпраздновала новоселье на международной космической станции.
— Вот именно. На международной. Сокращенно МКС. Увы, первый общий дом землян на орбите Земли так и остался безымянным. Американские бюрократы оказались покруче российских. Программа действительно первоначально называлась «Альфа». Но это название чиновники НАСА решили одобрить в Белом доме. К несчастью, там не всегда решающее слово имел Клинтон. Зачастую все зависело от госпожи президентши. А она в тот день, по-видимому, была не в духе. Короче, последовало указание Хиллари Клинтон назвать станцию Freedom. И все бы было не так смешно, да вот только программу с этим названием американцы много лет назад закрыли. Первая леди страны этого, возможно, не знала, а поправить ее никто не решился. Говорят, скора она была на расправу, почти как Раиса Максимовна Горбачева. Через какое-то время название «Альфа» вновь всплыло на переговорах, но тут уже возмутились россияне: «Альфа» — значит, «первая». А куда же девать опыт шести «Салютов» и «Мира». Зачеркнуть? Нет, этого мы сделать не можем.
— А если бы окончательное решение зависело от тебя и членов твоей команды?
— Я бы назвал станцию «Альфа». Первая буква греческого алфавита и по-русски, и по-английски звучит одинаково. Перевода не требует. «Альфа» она и в Африке «Альфа», так сказать, своеобразное нейтральное поле. А так на орбите вращаются как бы два разных объекта: наш «Заря» и американский «Юнити». Но на самом-то деле, это одна конструкция.
— Помню, когда я готовился к космическому полету, мы называли нынешнюю МКС «Мир-полтора»...
— И мы тоже. Ведь МКС строилась как «Мир-2». Это после развала СССР ее 10 лет никак не могли достроить. Но уже в 1990-м было видно, что предусмотренных в ней новшеств явно маловато — на «Мир-2» ну никак не тянет. Вот и издевались — «Мир-полтора». Кто же знал, что она станет международной. Кстати, по качеству и количеству необходимого оборудования для изучения Земли и Вселенной МКС достигнет уровня «Мира» в лучшем случае лет через семь, когда сама морально устареет.
— Но в первом полете на МКС ты все-таки взял позывной «Альфа». Не боялся гнева «богов»?
— Это был наш хитрый ход. Мы взяли позывной «Альфа» и навязали политикам свой радиообмен: «Хьюстон — Альфа». Хотя мне мой позывной 48 лет назад дали родители. И реально в полете так и говорят: «Сережа — Юра». А «первый» прикрой «третьего», атакую — это было во время войны. Общаться так в полете просто смешно.
— Когда-то в интервью со мной наш первый космический «годовик» Муса Манаров, отработавший на орбите в одном полете 365 дней, сказал, что для жизни Бог людям не нужен. Он нужен им для смерти. А ты веришь в Бога?
— Нет. Я воспитан атеистом. Более того, мне кажется, что христианство, мусульманство и буддизм — это внешние формы, которые не всегда совпадают с представляемым ими внутренним миром человека. Поэтому никакие религии я не признаю. Бог должен быть в сердце. Святые понятия «мать» и «Родина» должны жить в каждой клеточке тела. Я верю в общечеловеческие заповеди и придерживаюсь их. Но общечеловеческие принципы, которые существуют в любой религии, присутствуют в нашей жизни и так.
— Хорошо. Отвлечемся от вечного и поговорим о космическом бизнесе.
— В каком смысле?
— В американском. В смысле делания денег.
— Это не со мной. Бизнес в переводе с английского означает «дело». Для меня дело всей жизни — космонавтика, но c деланьем денег эта профессия ничего общего не имеет. Я — государственный служащий и работаю на государство.
— Но ведь не бесплатно?
— Конечно. В советские времена за длительный полугодовой полет к Звезде Героя полагалось от 10 до 15 тыс. рублей плюс автомашина «Волга». Сейчас платят 5000 долларов за старт и посадку, да еще 100 долларов суточных за каждый день полета. При каждом выходе в открытый космос эти суточные умножаются на очень небольшой коэффициент.
— После первого полета ты стал Героем Советского Союза. После второго — Героем России № 1. А дальше?
— За третий и четвертый полет я не получил ничего. А за пятый, где-то через полгода, вышел указ о награждении меня орденом «За заслуги перед Отечеством» IV степени.
— Странно.
— Да нет. Это отношение не к моей работе, а ко всей космонавтике. Ну, не нужна она сегодня. Разве не видно? Сейчас Россия действительно переживает не лучшие времена. И нисходящая ветвь в космонавтике закономерна. Дело ведь не в самой системе: не в социализме, не в капитализме, не в плановой экономике. Дело в людях, которые ту или иную систему реализуют.
— Просто система ценностей сегодня другая.
— Нет никакой системы. Вернее, она есть, но работает для одного процента людей. И людей этих в подавляющем большинстве даже с натяжкой нельзя причислить к эталону нации.
— Выходит, у космонавтики совсем нет перспективы?
— Это длинный и тяжелый разговор. Я считаю себя счастливчиком, ибо мне довелось начинать в эпоху расцвета космонавтики. Я не застал ее пика в конце 1970-х, но в полной мере участвовал в реализации программ «Мир-86» и «Буран-88». Хотя и эти программы закладывались на добрых 15 лет раньше. То был конец великой королевской эпохи. Эпохи гения, оказавшегося в нужное время в нужном месте. Он был востребован страной и на все «сто» реализовал свои полномочия.
Сейчас в России тоже есть серьезные ученые, но прав у них нет. Единственное, за что нужно поклониться «генеральным», работавшим после Сергея Павловича, я говорю о Мишине, Глушко и Семенове, так это за то, что сохранили традиции Фирмы. Ведь величие Королева в том, что он создал систему и методику испытаний. Не утонул в апробациях, но и не отошел от надежности. И это, к счастью, осталось на Фирме. Блоки, системы, интеграционные испытания — все это наследие Королева. Изменилось время и люди. Но это своеобразное завещание осталось.
— С чем, по твоему мнению, связано будущее российской космонавтики?
— На сегодня — с пониманием ее необходимости. Сейчас, извините за каламбур, космонавтика в невесомости и крутится на выживание. Государство где-то в стороне, а без его помощи все окончательно умрет. Но в то, что нынешние руководители прозреют, верится с трудом. Даже если это случится, им может не хватить времени, чтобы перестроиться. Понимаешь, Королев, еще не запустив Гагарина, знал: впереди двухместный корабль, потом выход в открытый космос, потом трехместный корабль, потом орбитальная станция, потом Луна. А мы сегодня не видим даже на полшага вперед. И не потому, что руководители отрасли такие «слепцы». Просто финансирование не позволяет смотреть дальше своего носа. Но близится время, когда оставаться на орбите Земли станет нецелесообразно. Полеты на Луну и Марс — аксиомы. Человечеству вообще свойственна экспансия, инстинкт идти вперед. Не захватывая новые форпосты, мы просто останавливаемся в развитии.
— Человека всегда манила дорога.
— Вся наша жизнь — дорога. Мы все куда-то идем. Мы не любим стоять на распутье. Каждого из нас волнует чувство дороги, неопределенность, ожидание нового. Ведь каждый шаг — это познание какого-то следующего уровня.
— Значит, все-таки Марс?
— Я против вселенских планов. Сейчас нужно думать о лунной программе, не шагая широкими шагами, а то глядишь — и штаны порвешь. Человечеству нужна Луна. Нужна лунная база. И на спутнике, и на его орбите. Нужен новый корабль, который придет на смену почти 40 лет летающему «Союзу». Нужна глубокая модернизация, позволяющая превратить «кукурузник» в «Боинг», телегу в автомобиль. Но сейчас критическое время для создания нового корабля. Еще немного — и из королевского КБ уйдут последние люди, которые умеют работать с нуля, по Сергею Павловичу. Ведь только Королев все делал в первый раз. И заметь, сразу пускал в серию.
— Я понимаю, что пришло время удивить мир чудо-изобретением?
— В 2004 году мы отпраздновали 100-летие авиации. Всего столетие. Сто лет первого полета братьев Райт, после которого человек вышел из плоскости и стал существом трехмерным. Осуществилась мечта Икара и Дедала. Мы познали принципы аэродинамики, изобрели двигатель внутреннего сгорания. Все это азы технологической цепочки будущего. И компьютер — лишь бледный штришок в нашем запрограммированном движении вперед. Возможно, кто-то мне и возразит, но если оттолкнуться от колеса и пройти через письменность, то авиация третье и, наверное, самое главное изобретение современного человечества.
— А четвертая составляющая — Луна?
— Однозначно. Ибо лунная программа — это колоссальный скачок вперед. Но нужен новый виток космонавтики. Нужно осваивать спутник Земли. Оттуда легче стартовать в «звездную». У нас на Земле начинаются проблемы с энергией. А их можно решить на Луне, вынеся туда энергоемкое производство. Ведь что сегодня происходит: тяжелые машины копают землю, добывая железо, из которого опять делают тяжелые машины. А там все будет иначе. Там легче постигать новые технологии, делать те же компьютерные чипы. Согласись, все в этом мире условно. Раньше на извозчике из конца в конец Москву быстрее проезжали, чем сегодня на «Мерседесе». Пробки. Словом, через 10 лет мы могли бы быть на Луне, но нужно очень захотеть.
— А Марс?
— Марс — красивая идея. Но при сегодняшней технике мы, в лучшем случае, сможем оставить там след от ботинка. И улететь. А собирать для этого в кулак силы всех космических держав... нужно ли? Есть восхождение в альпийском стиле: берешь еду, инструмент и покоряешь небольшую вершину в один день. А есть памирский стиль. Система лагерей — для штурма вершин. Он — единственный для покорения настоящих высот. Так и Марс. Нужны промежуточные лагеря. Как минимум, два. Сегодня есть только первый — орбита Земли. Второй лагерь — Луна и ее орбита.
— Сергей, я тебя не узнаю. Всегда невозмутимый Крикалев вдруг так эмоционален. Луна явно уже не для нас. Через пять лет придут в «Звездный городок» на подготовку честолюбивые дублеры...
— Вот и хорошо. Пусть дублируют. А первая станция на Луне еще наша. Я уверен, те, кто живут активно, вне возраста. Возраст космонавта — философская категория. Один человек старше другого не потому, что родился раньше, а потому, что в его организме накопилось большее число всеразрушающих изменений. Но мы-то — здоровые ребята. Хотя в полете секунды иногда превращаются в годы. За сутки легко поседеть можно. Примеров, увы, достаточно. Впрочем, и сутки у нас космические. Каждый день мы 16 раз встречаем рассвет. Поэтому календарный возраст любого космонавта, несколько лет проработавшего на орбите, сразу же переводит его в ранг заслуженного пенсионера.
— Ну, о пенсиях нам говорить пока рано. Лучше о счастливых днях.
— Их много. Но помню я их все. За исключением дня рождения, конечно. Это и поступление в институт, и распределение в НПО «Энергия», и первый взгляд на Землю, когда по-настоящему осознаешь, как мала в мироздании наша планета и как много предстоит каждому из нас сделать, чтобы когда-нибудь наши далекие потомки смогли почувствовать себя полноправными гражданами Вселенной.
