«Я заприсягнувся робити історію, а не бути її жертвою». Именно так в дебютном романе Элизабет Костовой «Історик» декларирует свою жизненную (если это прилагательное, конечно, уместно в данном контексте) позицию Влад III Цепеш (Колосажатель), более известный как Дракула. Изданный в прошлом году в США, а ныне выпущенный в украинском переводе издательством «Книжковий клуб», роман Костовой — последнее на сегодняшний день популярное чтиво на заданную тему, — это лишний повод вспомнить о легендарном властителе Валахии, своеобразный юбилей которого выпадает на этот год: 530 лет назад он при загадочных обстоятельствах закончил свой богатый событиями жизненный путь. И если верить легендам, начал вести еще более активный посмертный образ жизни (пардон за парадоксальную терминологию!)...


Роман Костовой в положительную сторону отличается от подавляющего большинства «вампирского» чтива в том смысле, что здесь, оправдывая название, осуществляется довольно успешная попытка исторического экскурса, ставящего своей целью рассказать реальную историю Влада III Цепеша.

Румынский господарь Влад III (1431—1476 гг.), более известный как Дракула, происходил из рода Басараба Великого, правителя Валахии (1310—1352 гг.), отстоявшего независимость своего государства от Венгрии. В XV веке православная Валахия оказалась яблоком раздора для двух супердержав — Венгрии и Оттоманской Порты. Отец Влада III — Влад II — захватил престол в 1436 году. Но позже, уступая турецкому давлению, был вынужден возобновить вассальные обязательства валашских господарей и отправить заложниками ко двору султана двух сыновей — Влада и Раду (по мнению многих исследователей именно средневековый турецкий all inclusive способствовал формированию «ангельского» характера Колосажателя). В 1447 году Влад II был убит, а валашский престол занял венгерский ставленник. В 1448-м семнадцатилетний Влад предпринял первую попытку захватить престол и воцарился под именем Влада III. Но ненадолго: венгерский протеже, собравшись с силами, престол вернул. Последний, однако, проявил излишнюю самонадеянность, и в 1456 году Влад III вновь вступил во владение отцовским наследством. В 1461-м он отказался платить дань Порте, а в 1462-м заставил отступить вторгнувшуюся в княжество турецкую армию во главе с султаном Мехмедом II. Вследствие предательства бояр Цепеш в 1462 году был вынужден бежать в Венгрию. Вскоре после того, как в 1476 году Влад III в третий раз стал господарем Валахии, он погиб при загадочных обстоятельствах: то ли был убит взбунтовавшимися боярами, то ли турками. С этого момента и начинается самое интересное — легендарное посмертное бытие Дракулы...


С легкой руки Брэма Стоккера, издавшего своего «Графа Дракулу» еще в 1897 году, ужасающий, но в то же время непреодолимо притягательный кровопийца пустился в свое бесконечное странствие по страницам книг, киноэкранам и, главное, воображению людей. Но откуда же растут ноги (вернее, клыки) истории легендарного живого мертвеца?

По-румынски «дьявол» – это «дракул», а «Дракула» – «сын дьявола». Прозвище Дракул получил отец Влада III — Влад II, однако историки традиционно объясняют, что связь с нечистой силой тут ни при чем. Влад II, еще не заняв престол, вступил при дворе Сигизмунда Люксембурга в элитарный Орден Дракона, основанный венгерским королем (а «по совместительству» — главой Священной Римской империи) для борьбы с неверными, преимущественно турками. Став господарем, Влад II по-прежнему относился к рыцарским обязанностям настолько серьезно, что повелел изобразить дракона — элемент орденской символики — даже на монетах (хотя изображение на монетах считалось сакральным). Соответственно, неуемный рыцарь и заработал мрачноватое прозвище Дракул, означающее по-румынски не только «дьявол», но и «дракон». И все-таки, излагая «геральдическую» версию, даже ее сторонники оговариваются: возможно, современники понимали прозвище господарей буквально. Смысл орденской символики государь не разъяснял всем и каждому, зато изображение дракона вызывало у многих вполне определенные ассоциации.

Имя Дракула можно понимать и как «сын человека по прозвищу Дьявол» (некоторые историки именуют Дракулой и Цепеша, и Раду Красивого — другого сына Влада II) и как «приверженец Дьявола, следующий путями тьмы». Не случайно замок Дракулы местные крестьяне даже в ХХ веке продолжали считать местом нечистым...

Печальную известность Влад III обрел еще при жизни. Главным образом благодаря неистовой отваге и столь же неистовой кровожадности. Он был немыслимо жесток и к врагам, и к союзникам, и к подданным: рубил им головы, сжигал, сдирал кожу, принуждал к людоедству, варил заживо, вспарывал животы, сажал на кол и т.д. и т.п. В сажании на кол Дракула особенно преуспел. Но он был не просто садистом, его жестокие кары имели некий политический смысл. К примеру, когда посланники турецкого двора осмелились не снять головные уборы в его присутствии, Дракула приказал гвоздями приколотить тюрбаны к их головам, что было, несомненно, вызывающе смелой демонстрацией независимости. В зависимости от социального статуса приговоренных колы различались по длине, диаметру, цвету, из них составлялись прихотливые геометрические фигуры — нечто вроде сада пыток, где Влад III любил пировать на досуге, причем трупный смрад и стоны агонизирующих отнюдь не портили его аппетит. Именно поэтому он и удостоился прозвища Цепеш, что в буквальном переводе означает «Насаживатель-на-кол».


После смерти Дракулы его отрубленную голову в качестве трофея доставили турецкому султану. Но зачем это было сделано? К примеру, в романе Костовой именно на этом факте держится вся интрига: по ее версии, тело Дракулы в сопровождении монахов монастыря острова Снагов (где вроде бы был похоронен господарь) путешествовало по Турции и Восточной Европе в поисках собственной головы, необходимой для осуществления посмертной карьеры историка-кровопийцы.

Тем не менее, прямых свидетельств вампиризма Дракулы нет. Зато есть немало косвенных. Разумеется, можно предположить, что воины Влада III обратили копья против господаря из чувства страха и мести или же ради турецкой награды, а голову отрубили, дабы послать султану и тем самым выслужиться или наглядно подтвердить выполнение «заказа». Но в любом случае они действовали именно так, как обычай предписывал поступать с вампирами: тело кровопийцы надлежало пробить острым оружием, а голову непременно отделить от туловища.

Любопытно, но даже если бы не было мифологически-фольклорных указаний на вампиризм Цепеша, все равно было бы правомерно соотнести имя Дракулы с легендами об упырях. Как известно, Генрих Наваррский однажды дал предельно точную формулировку расстановки приоритетов власть предержащими: «Париж стоит мессы!» Что ж, столетием ранее трон Валахии обошелся Владу III в ту же цену: господарь православной страны — пусть временно и по политическим мотивам — принял католичество. И подданные ему этого не простили. У румын существует поверье: православный, отрекшийся от своей веры (чаще всего принявший католичество), непременно становится вампиром. Вполне вероятно, возникновение этого верования обусловлено механизмом своеобразной компенсации: переходя в католичество, православный хотя и сохранял право на причащение Телом Христовым, отказывался от причастия Кровью, поскольку у католиков двойное причастие — привилегия клира. Соответственно, вероотступник должен был стремиться компенсировать «ущерб», а коль скоро измена вере не обходится без дьявольского вмешательства, то и способ «компенсации» выбирается по дьявольской подсказке — по-настоящему кровавый...


Как бы там ни было, но главным вопросом остается следующий: почему образ Дракулы оказался воистину бессмертным в воображении людей?

Да, легенды о вампирах в той или иной форме существуют практически у каждого народа. Их объединяют следующие черты: вампир — это «призрак во плоти», а не бестелесный демон; ночью он выходит из могилы пить кровь живых, чтобы продолжить свое посмертное существование (сакральность крови как нельзя лучше объясняется в Ветхом Завете: «Ибо душа всякого тела есть кровь его» (Левит XVII, 14).); и, наконец, жертвы вампира после смерти (вследствие инициации или же без оной) так же становятся кровопийцами.

Но романтический образ вампира это, безусловно, эксклюзивный продукт западноевропейской культуры. В литературе романтизма конца XVIII — начала XIX веков вампиризм становится излюбленной метафорой смертельной страсти (и это главное отклонение от традиционного мифа, где никакого сексуального подтекста в поверьях о вампирах — по существу псевдоживых трупах —не было и быть не могло). Что ж, проблемы пола живо волновали викторианское сознание, задавленное пуританской моралью, и похождения экзотического стоккеровского графа впервые позволили викторианцам дать волю своим самым разнузданным фантазиям. Таким образом завороженность романтиков темными сторонам человеческого сознания превратила вурдалаков из мрачных фольклорных персонажей в элегантных литературных аристократов, обладающих неизъяснимой сексуальной притягательностью.

Эротизм Дракулы усилился при переносе этого образа на экран. Один из первых исполнителей роли Бела Лугоши прямо-таки источал на зрителей восточно-европейский шарм. Времена были не слишком откровенные, актеры вели себя на экране прилично, и кровавый поцелуй вампира воспринимался как суррогат полового акта. А когда же грянула сексуальная революция, киношные вампиры окончательно пустились во все тяжкие, воплощая на экране тайную мечту о либидо без берегов.

Кроме того, в современных вариациях вампир — это еще и нонконформист, плюющий на социальные табу: образ, воистину бессмертный и притягательный во все времена. Одним словом, бунтарь, каким по сути своей и был его бессмертный в памяти людской прототип — валашский господарь Влад III Цепеш, Дракула...