Эта книга вполне могла бы и не быть издана. Опальный критик, литературовед и публицист Бенедикт Сарнов работал над ней в 1970-е годы. Его друг Владимир Войнович, уезжая в эмиграцию, забрал машинописный текст с собой в надежде опубликовать его в США. И лишь через семь лет, когда началась перестройка, крамольная рукопись «Случай Зощенко. Пришествие капитана Лебядкина» смогла вернуться к автору.

Жанр и тематику этой книги точно определить невозможно. Нельзя сказать, что она — только о литературе. Еще более проблематично уверять, что она — исключительно о творчестве замечательного писателя Михаила Зощенко. Скорее, здесь творчество Зощенко для Сарнова — способ постижения закономерностей нашей историко-литературной жизни. Взяв за основу клинический случай литератора «из бывших», Сарнов дотошно исследует частную историю его тоталитарной болезни, чтобы перейти к более общим выводам относительно истории советского общества. Надо ли говорить, что картина выходит безрадостная?

Книга Сарнова выражает то, что и сегодня, закалившись в горниле белоэмигрантских стенаний и красного террора, остается доминантой нашего времени — горькое разочарование в демократии и творческом потенциале народных масс. При этом парадоксальное соединение имен писателя Зощенко и капитана Лебядкина отражает самую суть этой книги. Здесь исследуется грандиозная карьера, которую сделал второстепенный персонаж «Бесов» Достоевского, шагнув после октября 1917-го со страниц романа прямо на арену истории в образе нового человека.

Итак, «Случай Зощенко» посвящен капитану-гегемону в литературе и жизни советской России, — такому, каким его видит литератор, дворянин, интеллигент. То есть в данном случае — Зощенко, чье творчество искусно и непредвзято препарирует Бенедикт Сарнов.

Следует напомнить, что имя капитана Лебядкина во многих поколениях русской интеллигенции было синонимом косноязычного, невежественного, бездарного стихоплетства, символом графоманства и антипоэтичности. Да, со временем пролетарские самоучки попытались изжить в себе «бесовской» порок, но прогнозируемо достигли лишь уровня заурядной посредственности, и в дальнейшем же этот уровень был просто официально легитимизирован. «А других писателей у меня для вас нет», — так, помнится, говаривал Сталин в связи с низким уровнем творчества в СССР. Знал ли об этом Зощенко? Ведал ли он, что его юмористический инструментарий, которым он описывал новый быт — наивные ошибки речи, неправильные падежи, ужасающий синтаксис — в дальнейшем грозят не словесности, но обществу в целом? Скорее всего, нет.

В книге Сарнова, похожей на пьесу (поскольку в ней звучат голоса-обвинения Северянина и Блока, Гумилева и Ахматовой, Ходасевича и Эренбурга), довольно точно описана роль самого Зощенко. Так, по мнению Сарнова, он не писал, как принято считать, для людей старой культуры и не насмехался над большевистским обществом. Он хотел писать для новых людей на их языке, искренне полагая, что это ему удается. Зощенко ни в коей мере не пародировал «пришедшего хама», он усердно строил здание новой культуры, в которой всем нам теперь приходится по-хамски жить. Что ж, версия спорная, но вполне имеющая право на жизнь.