Главное свойство истории — это то, что главные ее движущие силы никогда и никуда не исчезают. Лишь по тем или иным «историческим» обстоятельствам они якобы уходят в прошлое, в исторический архив. А на самом деле уверенно продолжают свое существование — уже в новых идеологических одеждах и знаках, под новыми названиями-псевдонимами.

Среди прочего, в том своем новосуществовании они столь же уверенно могут затеять между собой прежние свои усобицы.

Мы живем в мире непрестанной борьбы этих сил, вроде бы давно избытых и даже позабытых историей. Но — Бог хранит все. В том числе и гигантские, сквозные в историческом времени конфликты.

Носители исторической ностальгии могут быть спокойны: тот или иной давний предмет их чувств никуда не исчез. Он здесь, рядом, на расстоянии вытянутой руки. И даже ближе.

Главные формы исторического существования России всех ее времен — от первых московских князей до нынешних. О самых тяжких тех формах сказано-говорено достаточно. Старомосковский ли деспотизм, петербургский ли беспощадный административно-бюрократический стиль. И совсем уже беспросветная сталинская неволя.

Но в исторических глубинах России всегда, во все ее времена невидно нарождался-существовал и грандиозный проект некоего справедливого мироустройства. В котором, по слову одного стариннейшего текста, нет «ни свару, ни боя, ни зависти, ни вельмож, ни тяжбы, ни разбоя...»

Вот этот-то проект — теперь уже в позапрошлом веке — окончательно оформился в двух своих вариантах. Очень радикальном. И очень либеральном. «Освободить свою родину, — вздохнула одна тургеневская барышня. — Эти слова даже выговорить страшно, так они велики...»

Очень, очень велики. Настолько, что на их смысловых концах возникают такие представления о свободе, которые совсем уже не похожи друг на друга. Особенно по качеству алкаемой свободы.

Начиная с февраля 1917-го, когда упомянутые русские двухосновные проекты из мечтательных, сугубо кабинетных, превращаются в историческую, даже политическую, реальность, оказалось, что родину-то можно освободить очень по-разному...

Радикально-революционный проект, обещавший свободу безграничную, в считанные исторические сезоны превратил гигантскую страну в гигантскую тюрьму. По сравнению с которой прежнее романовско-российское тюрьмоустройство может показаться очень даже либеральным...

Сам же российский либеральный проект освобождения (главный заграничный орган здешних либералов именно так и назывался — «Освобождение») национальной историей был отброшен. Свирепо растоптан. Первое в той истории либеральное правительство получило зловеще-ироническое по своему звучанию название — «временное». Очень точно.

Вот так и возник невообразимый «мир, который, объявив себя «освобожденным», да еще «советским», закрепостил евразийское человечество едва ли не на целое столетие. А немалую его часть и вовсе обратил в рабов, в каторжников. Советский мир, в котором начальствующие никогда, ни при какой погоде ни с кем не советовались, особенно с собственной совестью.

Лишь с огромным историческим трудом, в мучительнейших усилиях, начинается опамятование того мира. Набирающее исподволь все большую и большую историческую скорость.

Апрель 1985-го — август 1991-го. Эти годы русской истории теперь уже вполне можно истолковать как ее сначала медленное, очень осторожное, а затем уже самое стремительное возвращение к некогда отвергнутому либеральному проекту. «Социализм и коммунизм, — объявил Ельцин в сентябрь 1991-го, — выброшены на мусорник истории».

Но, увы, из истории выбросить что-либо крайне трудно. Как вот тот беспощадный «социализм-коммунизм» в русском исполнении. В котором явственно содержится вся прежняя царская и императорская несвобода — в ее уже совершенно чудовищном преувеличении.

И все же новое «временное», условно говоря, «ельцинское» переиздание российского либерализма просуществовало намного дольше того первого, «керенского», «временного» образца. Основательно преобразив облик России. Хозяйственно. Политически. Культурно. Наконец, психологически.

Темные и светлые стороны этого поистине колоссального преображения России можно бесконечно исчислять-представлять в соответствии с собственными предпочтениями.

Но таковы уж условия либеральной игры с историей. По правилам самой личности, вовлеченной в эту игру.

...Лично мне импонирует прежде всего в России 1990-х — Россия интеллектуальная. То есть Россия-без-цензуры. Россия, первый раз за все свое тысячелетие, издавшая и прокомментировавшая все «тексты» того тысячелетия. Диагностировавшая-рассмотревшая мириады, мириады и мириады болевых точек своей истории.

Словом, казалось, что упомянутый старинный «освобожденческий» проект не только готов к исполнению, но частично был исполнен.

...В наивном популярном телесериале о «гардемаринах» — русских мушкетерах времен Елизаветы Петровны — герои гордо восклицают: каждый из нас — личность!

Да не было тогда, в те времена, в России «личности» — не было в русском языке этого слова! Лексема «личность» появилась в русском где-то спустя полвека. К концу царствования Екатерины ІІ. Благодаря филологическому изобретательству молодого писателя Карамзина.

Да и потом с «личностью» — этим краеугольным камнем либерализма — в России было, скажем так, сложно.

Русские императоры с огромным трудом научились говорить своим подданным вместо «ты» «вы» (Николай Павлович, впрочем, «тыкал» решительно всем, как и его отец, император Павел). Ленина уже само выражение его немарксистских оппонентов «роль личности в истории» приводило в неистовство. Примерно так же, как его собратьев по дворянскому сословию — неслыханное ранее новшество, вводимое Александровской «судебной реформой»: обращение в суде к мужику на «вы»...

Так вот. В 1990-х в массовый русский исторический обиход вошло ранее невиданное там «новшество» — личность. Ровно через двести лет после своего появления в русском словаре она появляется и в собственно истории. В массовых ее стихиях.

Темные и светлые стороны этого появления — в изобилии. Предоставим их исчисление историкам. Оттого, что это уже, увы, история. Сегодня. Календарно-точно. Именно в эти недели. Дни. Часы и даже минуты. Сегодня либерализм уходит из всего русского состава. Уходит с той же стремительностью, с какой он здесь появился. Уходит во множество жестоких жанров такого ухода. Хозяйственных. Политических. Культурных. Наконец, психологических.

Уходит в «тронных» речах тамошнего господина президента перед тамошним парламентом. Отходная либерализму в тех речах и в речах господ парламентариев. Ежечасно и даже ежеминутно воюющих в стенах того удивительного «парламента» с самой идеей парламентаризма. Уходит из всего речевого поведения тамошних политиков. Возвращающихся к вполне доличностному состоянию русского словаря.

Либерализм российский ныне уходит из книг, журналов, газет. Особенно вечерних. А особенно из тех, которые «повечернее...» А особенно с телеэкрана. Где само по себе грандиозное историческое явление того ухода причудливо-омерзительно сопрягается с омерзительным анархо-либерализмом телеведущих. Прямо-таки забавляющихся с той агонией. Ведущих массовое сознание в то невообразимое измерение, где от самих тех ведущих останется со временем лишь упоминание — в полицейских покойницких картотеках...

Поведение же нынешней русской интеллигенции и вовсе беспримерно. Вот это уж действительно, по вещему ленинскому слову, «энциклопедия либерального ренегатства».

Но, полноте, такое уж беспримерное?

Полное — даже филологически-лингвистически — совпадение с пронацистским словарем, с агрессивной риторикой немецкой «веймарской» интеллигенции конца 1920-х — начала 1930-х. Устремившейся в ту пору на самый беспощадный публицистическо-литературный штурм Веймарской республики, ее жалких либеральных бастионов...

Что творим, россияне? Вопрос, которым задавался некогда украинец Феофан Прокопович. Что?

Похоже, очень похоже, что либерализм в России снова оказался «временным».

Очень даже не исключено, что в обозримом времени либерализм там останется лишь в названии Либерально-демократической партии г-на Жириновского.