Пуччини умел проживать жизни своих героев, сопереживать им, чувствовать их судьбы. Так, например, дописывая свою «Богему», композитор рыдал над смертью Мими так же искренне, как и персонаж этой оперы Рудольф. И, плача сам, он заставлял плакать других. Подобно Чайковскому, умевшему посредством музыки вызвать у слушателя ощущение истинного страха, Пуччини удавалось добиться проявления чувств подлинной горечи, жалости, сожаления. Примеры тому — финалы той же «Богемы», «Тоски», «Мадам Баттерфляй», героини которых трагически погибают. К слову: все три названные оперы некогда шли на сцене Национальной оперы, и думается, именно они и сложили стереотип восприятия творчества композитора прежде всего через трагические финалы его произведений. Таким образом, даже неискушенному меломану нетрудно предугадать, чем заканчивается и «Манон Леско»: подавляющее большинство зрителей, присутствовавших на премьере в Национальной опере, имело четкую установку — «прийти и прослезиться».

Эта постановка — итальяно-американо-украинский проект, где режиссер — итальянец Итало Нунциата, а дирижер — американка Кери Линн Вилсон.

При прослушивании «Манон Леско» в Национальной опере все время создавалось впечатление, что из музыки словно что-то изъято. Нет, не в плане сокращений в партитуре, а в странной ограниченности звучания, отсутствии какой-то важной детали. Обнаружить эту деталь удалось лишь в оркестровом эпизоде перед финалом: музыке, по сути своей страстной и романтической, в данном исполнении не хватило пресловутой эмоциональной открытости, которую некогда критики почитали излишней. Сдержанность, а порою даже скованность общего звучания, ведомого отточено кроткими жестами дирижера-американки, не слишком органична для музыки Пуччини.

Да и сама постановка производит впечатление затянутой и однообразной. Увы, но попросту скучно смотреть на застывшие сцены, вяло реанимируемые посредством шарад-движений: рука на сердце — искренность признания, бросание статуэтки об пол — злость, хаотичное хождение по сцене — суетливость...

Обидно и то, что сама Манон Леско (Татьяна Анисимова) не была той пленительной и нежной, чье обаяние призвано покорить публику, заставив ее сочувствовать и плакать над гибелью героини в финале. Образ, воплощенный Анисимовой, получился недостаточно ярким, рождающим ощущение некой неправдоподобности переживаемых Манон чувств. И, возможно, именно поэтому так и не удалось понять, какой все-таки видит главную героиню режиссер постановки: сочувствует или же порицает ее?

Пожалуй, наиболее цельным и ярким получился образ Кавалера де Грие (Дмитрий Попов). В сцене перед отплытием в Америку он поет арию о том, что готов отдать жизнь за свою возлюбленную Манон, настолько прочувствовано и искренне, что внезапно в глазах зрителя возрастает и «рейтинг» ранее невыразительной Леско: так хочется увидеть в ней то, что увидел де Грие!

Но, увы, одной арией сыт не будешь... И где-то на третьем действии, устав от того, что ничего за душу по-настоящему не трогает (хотя, казалось бы, должно), начинаешь с нетерпением ждать финальной сцены — последней надежды на ПЕРЕЖИВАНИЕ: хоть чего-нибудь! И вот — четвертое действие: безлюдная пустыня, Манон Леско умирает. Над ней склоняется убитый горем де Грие... Но вместо обещанного музыкой Пуччини катарсиса, ее нынешняя сценическая интерпретация все равно вызывает лишь желание произнести при выходе из зала типичную для американцев фразу: «I’m so sorry...»