Каких-нибудь пять лет назад книжка этого автора продавалась в политкорректном целлофане и с упреждающим знаком: «Увага! Ненормативна лексика. Не рекомендується особам до 18 років». Сегодня творения скандально известного Леся Подервьянского, изданные для удобства в формате покет-бука, уже вряд ли вызовут читательскую аллергию на его фирменный эпатаж. А вот еще раз призадуматься о легитимации ненормативности в нашей жизни, наверное, заставят.

Изданные сегодня харьковским «Фолио» в сборниках «Герой нашего часу» и «Павлік Морозов», эти матерные сценки и пьесы всесоюзную славу обрели еще в самиздате 1970—1980-х годов, а позднее даже были изданы на аудиокассетах и CD-дисках. Впрочем, в очередном их переиздании особого криминала явно не наблюдается. Да, в очередной раз гремучая смесь абсурда и черного юмора, насыщенная суржиком и ненормативной лексикой, грозит взорвать устои общественной морали. Но взорвет ли? Рука привычно потянется к полузапретному плоду, а предполагаемое структуралистами «удовольствие от текста» начнет затягивать нас в трагикомический эпос Подервьянского, заставляя принимать логику его сатиры, пародии, демистификации.

Действительно, есть нечто в текстах этого автора, что заставляет их казаться не только эпатажными и гротескными, но и, как ни дико, интеллектуальными. Во-первых, эти тексты не то чтобы не для слабонервных, но как бы для внутреннего пользования богемы. Монструозные и давно растащенные на цитаты «Гамлєт, або Феномен датського кацапізму», «Пацавата історія», «Данко», «Васіліса Єгоровна і мужичкі» проводят свою эстетическую линию, ориентированную не на возмущение абстрактного читателя, но на восприятие особой средой, конвенционально разделяющей упомянутые знаки бытия. Кстати, заслушивались в свое время байками Леся Подервьянского бывавшие в его мастерской и Сашко Кривенко, и Владимир Цыбулько, и Олег Скрипка. То есть та прослойка людей, основное усилие которых всегда сосредотачивалось в их образе жизни, строящемуся по правилам, никому в точности не известным, но от этого еще более занимательным.

На самом же деле феномен богемы, а особенно «советской богемы», не слишком известен сегодняшнему читателю, и книжки Подервьянского что-то открывают именно в этом направлении, ведущем в демоническую эстетику андеграунда. Ведь, по сути, мы имеем дело с особой средой, производящей по преимуществу речь, а не авторское произведение. И пьесы киевского затворника — всего лишь пародийный вариант советского эпоса, зазеркалье официальной культуры. Можно было бы сказать, что они являют нам коллективное подсознательное нашего родного социума, если бы не одно принципиальное «но». Тексты Подервьянского переполнены нецензурной лексикой, этим извечным геморроем и головной болью редакторов, и поэтому фрейдизм в данном случае не пройдет. Ведь давно уже доказано, что всякий психоанализ в нашей культуре был предвосхищен и отменен этим самым пресловутым матом, коим в старозаветных сказках поголовно пользуются персонажи. Таким образом, Подервьянский всего лишь артистично играет с «народным» словом — в ситуации, когда материал тот же, а смысл уже иной. Для него, советского и в то же время контркультурного, идеи гораздо выше ситуации — языковой или общественной. И, может быть, именно благодаря этому ему и удалось донести до нашего сегодня незабываемый флер и близкое ретро кондового соцреализма, где даже нецензурщина неожиданно оказывалась ценностью сама по себе!