— Поскольку ваш фильм еще не появился в украинском прокате, то, осознавая всю нелепость подобной просьбы, хотел бы попросить вас кратко о нем рассказать. О чем ваша «Богиня»? Ради чего вы ее сняли?

— Вы знаете этот миф, что боги, полюбив, превращались в людей? А тут у нас наоборот: люди, полюбив, стали богами, приобрели их способности — вершить чудеса, входить в зеркала, вызывать двойников, умирать, а потом снова возвращаться, перемещаться из тела в тело, а потом принимать волевые решения остаться там, в потустороннем мире. Есть еще миф о невозможности тут, на Земле, продолжать любовь. На Земле она не может быть вечной и совершенной. Шекспир придумал свою версию — «Ромео и Джульетта». Я — свою. Любовь в земных условиях — это как медуза под лучами Солнца: оно ее ранит. Все-таки ей надо в море. Чтобы сохранять ее нетронутой, нужно покинуть Землю. В моей версии смысл человеческой жизни — полюбить. Моя героиня, Фаина (по сюжету, она работает в милиции и расследует похищение девочки), в начале фильма любить не умеет, влачит какое-то бессмысленное существование, но Небесные Ангелы, в которых я очень верю, все-таки сжалились над ней и послали ей любовь. Меня вообще как-то зациклило на этой теме — способность полюбить кого-то, как говорит в фильме один из моих любимых потусторонних персонажей: «Мне хочется сказать «я люблю тебя», но мне некому это сказать». Мне кажется, это очень большая проблема — люди не могут полюбить по-настоящему. Влюбиться — да, возжелать — на каждом шагу, а чтобы полюбить… Любовь — это что-то такое… Как удар в сердце ножом. Земфира поет в нашем фильме: «Любовь — как случайная смерть». Такая гениальная формулировка, с которой я тоже согласна.

— Эта песня специально написана для «Богини»?

— Да. Но на самом деле Земфира — тот щит, который меня вдохновлял даже до того, как я ее лично узнала. Она очень добрая. Она очень светлая. Я это говорю как влюбленный человек. Но при этом я от нее на абсолютной дистанции. Кто только не говорил мне про нее гадостей: не связывайся ты с ней, будет то, будет это. И про Владика Опельянца, оператора, мне тоже чего только не рассказывали. А это оказались мои самые вдохновительные, самые питательные друзья. На самом деле то, что говорят об их нестерпимом гоноре, характеризует их как людей требовательных. Если где-то с кем-то у них не срослось, то, подозреваю, не срослось с людьми бездарными. А чем люди бездарнее, тем они говорливее.

— Идея снимать «Богиню» как широэкранный фильм принадлежала оператору?

— Это он придумал. А у меня к нему было полное доверие. Странно, если ты имеешь дело с художником, не отдавать ему всю его часть. Тогда он не отдаст в ответ все, что может. Человеческое сотрудничество — все на обмене. Чем больше ты отдаешь, тем больше тебе вернется. У меня такая теория. Я не люблю, когда ты отдаешь, а в ответ тишина. Я всегда напрягаюсь, когда такие отношения вижу или со мной такое происходит.

— Артистов вы подбираете, руководствуясь такими же принципами? Имеют ли для вас значение личные, человеческие качества актеров, с которыми вы работаете?

— После съемок «Богини» я еще больше утвердилась во мнении, что люблю личности, иногда даже типажи и не люблю актеров. Профессионалов. Я буду, скорее, снимать друзей, и они будут играть у меня гениальнее, чем какая-нибудь звезда. Хотя Максим Суханов сыграл у меня гениально. Очень мощный и умный актер. Но он, думаю, исключение из правил. У Виктора Сухорукова в «Богине» потрясающая роль, неожиданная для него самого. Зря он жалуется, что, дескать, я его роль сильно сократила: да, я много его вырезала, но лучше не передозировать, а недодать, он это не понимает. Но он актер. Просто актер. Роль матери Фаины я писала специально для Нонны Викторовны Мордюковой, но, к моему большому сожалению, она в ней не снялась, потому что очень сильно заболела. В конце концов эту роль сыграла Светлана Светличная, которая в кино, кстати, не играла 15 лет.

— Но роль Фаины вы все же зарезервировали для себя самой. Кстати, хотел узнать, насколько принципиально для вас соединение в одном лице автора сценария, режиссера, исполнительницы главной роли, да еще и сопродюсера? Это связано с ответственностью за свое художественное высказывание? С творческим эгоизмом? Человеческим упрямством? Горьким опытом сценаристки?

— Я другую актрису на главную роль не приглашала, потому что мне легче с собой работать. Актрисы, они то текст забудут, то вообще убегут куда-то в слезах. А я совпадаю со своим текстом. Я его никогда не забуду. И вынесу от себя-режиссера все самые ненормальные пожелания. Потому у меня с собой как артисткой проблемы минимальные. Мне с собой удобно. Я во время съемок не разрывалась: было очень гармонично самой себе ставить задачу и ее воплощать. А вообще, я только когда монтировать фильм начала, поняла, что сотворила. В «Богине», получилось, я словно попробовала много жанров: кино это начинается как детектив из будней уголовного розыска, потом возникает триллер, а потом все перетекает вообще в сказку. И даже в комикс, который я от отчаяния рисовала сама, джойстиком — вот уж никогда не думала, что буду это делать. Никогда не рисовала, а пришлось. Знаете, у меня есть такая черта: я считаю, что проект, которому ты посвящаешь часть своей жизни, не имеет права не состояться. Такое у меня личное «заблуждение-помешательство». Поэтому-то я не могу делать сразу много проектов, сниматься сразу во всех фильмах, которые мне предлагают, — я же отдаю кровь свою! И эту кровь пленка впитывает — пленка обожает питаться кровью. Я после фильма, как донор, с белыми венами хожу. И как же проект не получится, если моя кровь уходит в пленку?! Тут такой закон: сколько отдала — столько получила. А кино — это как работа с энергиями. Когда колдуешь, кровь сдаешь, не ведая точного результата, — все это не пропадает бесследно. Пленка, когда стрекочет в аппарате, считывает и энергию, которая источалась на съемочной площадке.

— В самом вашем образе, как и в том, что вы делаете в кино, много романтики. На ваш взгляд, она действительно реально существует в наше расчеловеченное время? Один известный современный театральный режиссер когда-то заявил, что сначала ему казалось, что мир спасет фантазия, затем — иллюзия, а теперь он убежден, что мир не спасет ничего. Это мнение закоренелого меланхолика. Но вот недавно мы публиковали беседу с Эмиром Кустурицей, и он, отъявленный человеколюб, тоже говорит, что разочарован в человечестве. Примечательно, что именно мужчины смотрят сегодня на мир столь мрачно. Они чувствуют, что их главенство в мире нарушено. Вы и в жизни, и на экране остаиваете право женщины на слабость. Но ведь реально женщины сегодня так эмансипированы, что скоро, кажется, смогут вообще обходиться без мужчин. Да и те, в свою очередь, чрезвычайно феминизированы. Вас это не беспокоит?

— У меня давно разработалась версия, что с мужчинами уже ничего не заваришь. Они исчерпали себя как кинообразы. То, что Тарантино, который вообще не делает плохих фильмов (как ему это удается?), сделал главным персонажем «Убить Билла» женщину, сильно подтвердило мою теорию. Да, мир теперь будут спасать женщины. Тем более теперь, когда, говорят, мужчины претерпели какие-то изменения на генном, молекулярном уровне, отчего вообще появляется какой-то третий пол… Но, в общем, я отношусь к мужчинам, как к каким-то загадкам — что они еще мне откроют? И с нежностью, как к детям: у меня нет, как у некоторых женщин, озлобления на мужчин. Собственно, мужчины и есть дети. И еще отношусь к ним с жалостью. Может, потому, что в какой-то из своих прошлых жизней тоже была мужчиной?

— А может, потому, что вам свойственен, используя название одного из ваших ранних сценариев, «принципиальный и жалостливый взгляд» на вещи и явления? Таким, безусловно, обладает и Кира Муратова. Было бы бестактно не спросить вас об этом великом украинском кинорежиссере. Вы продолжаете с ней сотрудничать (снялись в ее последнем фильме «Настройщик») и общаться. Что вы приобрели от нее в профессиональном и человеческом плане?

— Я к ней испытываю буквально родственные чувства, как к маме, которая живет в Одессе. Я отношусь к ней с пиететом. Она одна из самых умных женщин, которых я встречала в своей жизни, очень благородная. Самый важный урок от нее — бесстрашное отсутствие самоцензуры, роскошь быть свободной. Я считаю, что она сейчас в своем поколении самая крутая, все ее ровесники — старички, они уже «сдулись», а она до сих пор настоящий авангардист. Возьмите того же «Настройщика». Черно-белая лента, которая мне напомнила ее прошлые великие картины — «Короткие встречи» и «Долгие проводы». Такая же мощь исходит от пленки. Абсолютно свежий, молодой фильм. Вообще, Кира настоящий профессионал. Она что-то такое из тебя достает, о чем ты сама не подозреваешь. Я сначала, даже уже попав к ней на съемки, не понимала, какая она великая, с кем я имею дело — такой, знаете, молодой идиотизм. Кире я очень благодарна. Понимаете, люди ведь на свет для чего-то рождаются. Она родилась для того, чтобы делать фильмы, оказать на кого-то влияние, кого-то возмутить. И мне приятно думать, что она родилась в том числе и для того, чтобы меня открыть. Миссия у нее была такая — вытащить некую Ренату. И не устану повторять: у Киры я учусь великому бесстрашию. Сколько она жила на этой Одесской киностудии в советское время, сколько ее срамили, запрещали, а она продолжала снимать то, что ей интересно. Она вселяет такие силы! До того, как она позвала меня в «Увлеченья», я была только сценаристом. А быть сценаристом — это какой-то загробный мир: чего-то там скребешь, скребешь, что с этим режиссер сделает — непонятно. Тебя никто не видит, не знает, не чтит. Ужасно неблагодарная профессия. С Киры началась моя личная перемена участи: актриса, потом режиссер.

— А существуют ли для вас, кроме Муратовой, авторитеты в кино? Какие фильмы вы любите?

— Мне не нравятся режиссеры, которые ставят своей задачей изменить мир. Это некая претензия, гордыня, мне совершенно чуждая, я не умею мыслить такими масштабами. Я люблю Александрова с его фильмом «Весна», люблю Билли Уайлера — «Бульвар Сансет», я люблю всего гениального Феллини, который очень светлый, божественный, как Моцарт, режиссер, люблю Довженко! Я многих люблю. Бунюэля, фильмы с Монро и Дорониной, фильм «Служили два товарища»... Ой, очень многое…

— А в литературе вы чувствовали чьи-либо влияния?

— Томас Манн оказал на меня колоссальное влияние. Его «Волшебная гора» до сих продолжает на меня влиять. Я даже в какой-то момент перестала ее перечитывать — уж так она на меня влияет, что страшно становится. Эти образы — золотой карандашик, эти туберкулезники, которые пять или шесть раз едят в гостиной, как на убой, и самая моя любимая литературная героиня — Клавдия Шоша, полурусская-полутатарка, что приехала со старым любовником-магнатом, а он изготовил себе машинку для самоубийства, которая имитировала укус змеи. Мой любимый роман. Потом Бунин — влияние номер два. И — вы не будете смеяться? — Стефан Цвейг и Мопассан. Я их все время перечитывала. У Цвейга — «Письмо незнакомки», у Мопассана — «Путешествие провинциалки в Париж», где, помните, героиня приехала в Париж пожить столичной жизнью и переспала со знаменитым писателем, а утром он храпел. Потом у меня начался период Льва Николаевича Толстого. Какая деталь в «Анне Карениной», когда она посмотрелась в зеркало и поцеловала себя в плечо! Такое безумие красивое, когда человек сам себя целует. В фильме этого нет. Я все думала, что же режиссеры упускают такие талантливые детали? А потом поняла: если ты сам не талантлив, ты их не видишь. Не предназначенное тебе нельзя украсть. Не можешь забрать бриллианты. Еще я люблю читать мемуары, когда они искренние. Воспоминания Конкордии Ландау, вдовы ученого, нобелевского лауреата, — это же дневник раздавленной любви, читать невозможно, и от восторга тоже! А какую ужасную книгу о Дитрих написала ее дочка! Не по отношению к матери, а к себе. В этой книге — большая любовь и большая уязвленность. Обида. Обида — удел слабых, не великодушных. Сильный человек, он, конечно, не обижается.

— Есть ли что-то, о чем вы сожалеете?

— Не то что бы сожалею… Я часто вспоминаю себя 24-летней и думаю, что тогда какая-то я умерла. Та девушка была полностью беззащитна. А потом родилась другая, более сильная. Но мне жалко ту Ренату. Она была, конечно, прекрасна. Когда ко мне приходили актеры на пробы в «Богиню», я всегда узнавала их возраст. Если мне говорили: «Двадцать четыре», я отвечала: «Боже мой, я полна сочувствия!». Я считаю, что этот рубеж — самое трагическое время в жизни человека. Ужасно больное время, душеранимое, скажем так. Человеку посылается какое-то дикое испытание. Выясняется: берегут тебя ангелы или нет. Если ты преодолеешь 25-летний рубеж, у тебя есть шанс жить долго-долго. Единственное, чем могу успокоить: говорят, Господь не посылает человеку испытаний больше, чем он может вынести.

— А сегодня вы чувствуете себя счастливой?

— Счастье — это такая непостижимая вещь. Есть люди вечно недовольные, а есть — довольствующиеся малым. Знала я людей, со стороны — больных, небогатых, с корявой такой судьбой, но при этом очень светлых и счастливых. И наоборот, таких, у которых все было, но они сами оставались чудовищно несчастливыми. Я думаю, что счастье испытываешь иногда. На карусели. Или глядя на ребенка. Я смотрю на свою дочурку Ульяну и понимаю, что человек произошел от Бога. Сквозь ее глаза на меня смотрит Бог — такой это теплый, любящий взгляд. А еще счастье — это когда осень, моросящий дождь, берешь зонтик черный, старый, ободранный, с деревянной ручкой, бабушкин, надеваешь резиновые сапоги… Когда я в институте училась и жила с мамой, я осенью в резиновых сапогах ходила в сторону кладбища и реки курить кубинские сигареты. Это был единственный момент в моей жизни, когда курение доставляло мне удовольствие. Были такие сладковатые сигареты, «Партагас». Они тогда были самые дешевые, самые нереально вкусные из тех, что без фильтра. С фильтром я никогда не любила — зачем курить бумагу? Мне нравилось, чтобы сразу табачный дым ударял. Вообще, я мало курила и тайно, потому что была склонна к кашлям и туберкулезам. А сейчас если закуриваю, то только хорошие сигары. Правда, тонкие — на толстые у меня здоровья не хватает.

Редакция благодарит компанию «Инт Вест Дистрибьюшн» за помощь, оказанную в подготовке материала.