Что вы, никакого Кампанеллы! Просто обилие тепла и света, небесная лазурь и пальмовые аллеи, «счастливый край, приветливый и милый», если воспользоваться восклицанием еще одного знаменитого итальянца — Торквато Тассо. Алексей Аполлонов, впрочем, запечатлевает не апеннинские пейзажи, а Крым, но так, словно это — Равенна или Неаполь. При этом добивается эффекта фактурной своенравности, свойственной акварели, хотя, разумеется, пишет на холсте масляными красками (техника тяжелая и муторная).

Каюсь, было искушение озаглавить эту статью «Без пота» — по аналогии с фильмом Юлии Лазаревской «Без пафоса». Спровоцировал меня сам Аполлонов, отвечая на вопрос, сколько времени уходит у него на одну картину: «Цель моей работы — чтобы не чувствовалось пота, не важно, как это достигается — за месяц или за день». На беду, поделился названием с автором — и тут уж он позволил себе не согласиться: а что, разве у кого-то бывает иначе? О, святая простота! Бывает, Леша, еще как бывает.

Ему повезло: взращенный в цитадели украинского соцреализма, выпестованный классиками оного, он оказался невосприимчив к его ядовитой сути, усвоив, однако, все хитроумные законы живописного ремесла. Спрашиваю в лоб: давали «шалить» в институте? Смеется: «Журили, но давали. Побаловался на холсте — и сразу делаешь одну академическую постановку. Тогда все прощается». Крепким оно было, это «поколение 1986 года» (по времени дипломной защиты): Аполлонов, Егиазарян, Цаголов, Придувалова, Савадов… Богатыри — не вы. Короче, талант Алексея взошел на отменных дрожжах.

И все это — чтобы добиться нынешней головокружительной легкости мазка, вызывающей дерзости контура, громокипящести цвета. Но лишь с позиций дня сегодняшнего все кажется предопределенным: рождение в семье выдающегося мастера украинского стекла, уроки Зои Лерман (но были ведь и другие педагоги), редкое умение находить «оазисы в социуме» (один из которых — РХШ, традиционное место ковки талантов киевских мастеров).

Теперешняя живопись Аполлонова, отмеченная знаком «Путешествий», может показаться идиллической: купальщицы, нимфо-фавнические схватки в изумрудной чащобе… Но это идиллия выстраданная. Ведь на Востоке и Юге пота как раз хватает. Там-то и понимаешь, как необходима сиеста с ее прекрасным культом dolce far niente, сладкого ничегонеделания — и как важно ее заслужить. Блаженство покоя дается в кредит всем, до покоя охочим, — только не все это могут осознать. Мы, праздносмотрящие, в отличие от художников, постигаем это через искусство, подобное «Путешествиям». А сами художники? Аполлонов конкретно? Как он добрел до своего Города Солнца? Через опыт фовистов, Марке с Вламинком? А, может, все же получил награду отдохновения после многих десятков драматических, пульсирующих страстью работ, где не фовистская теплынь, но холодное отчаяние Фрэнсиса Бэкона, преломившееся в шести «Библейских сюжетах» 1997—2000 годов? Жаль, что лишь сейчас нашелся предлог вспомнить этот аполлоновский цикл, а ведь за пределами статьи остались мрачные, величественные «Головы», изящные монотипии «Охот», иронические «Инфанты» и трагические «Одиночества»… Нет, скороговоркой о них не надо. Лучше — в следующий раз.

Но замечательно, что даже в отнюдь не идиллических «Библейских сюжетах» Аполлонов заражает (заряжает?) зрителя надеждой на лучшее. Так, в его «Святом семействе» отсутствует Христос (Мария только ждет ребенка), а вместе с ним — ощущение грядущей Голгофы. Взамен — художнику позволителен апокрифизм — юная дева робко ласкает длань старого супруга, Иосифа-плотника. А в «Возвращении блудного сына» — апофеоз безразмерного добра, круглого, как чрево патриарха в красных одеждах, к которому припадает маленькое, замызганное существо. Признаюсь, мне всегда был симпатичнее старший сын — бессменный пахарь на поле своего отца, справедливо возмутившийся: отчего его за всю трудную, потную жизнь ни разу не удостоили знатной трапезой, как брата-разгильдяя? Ответ прост: разгильдяй тоже ходит под Богом. Но также и под солнцем.