Уже рождена замечательная метафора, что солнечные зайчики в провинции пахнут мылом. Но кто бы сказал, что церковная служба часто пахнет провинцией и нищетой?

В юношестве путь к церкви преграждал мне запах из трапезной, запах тошноты, причем, как не обманывали меня ноздри, в первую очередь — тошноты духовной. Порог храма мне было так же трудно переступить, как перешагнуть через себя. Казалось, что там, в зените пышного богослужения, за кулисами алтаря идет святочное застолье, а в подрясниках и камилавках батюшек запутался запах кастрюльных щей. Увы, эта метафора — голодной кухни — до сих пор применима к иным церковным явлениям. Порог был преодолен, когда я услышал ансамбль «Сретение», и сам словно бы оказался на сретении — встрече — с собой. Пение — «амбар воздуха и света», округлое, полное, благодатное — царственно пахло новорожденным грудничковым младенцем…

Как правило, судьба заботится о том, чтобы как следует «проинсталлировать» новую программу. Неудивительно, что вскоре после того, как я впервые услышал «Сретение», на глаза мне попалась книга композитора-минималиста Владимира Мартынова «Культура, иконосфера и богослужебное пение Московской Руси». Надо сказать, Мартынов — персонаж прелюбопытнейший. Трудно найти человека, столь истово и целенаправленно убеждающего себя и окружающих в бессмыслице происходящего вокруг, столь опасливо сторонящегося какого бы то ни было мейнстрима, столь явно предпочитающего позицию стороннего наблюдателя позиции творца (и это при том, что и написано им немало). Любимая тема мартыновских рассуждений, литературных штудий (помимо вышеупомянутой, он выпустил еще несколько полемических книг), аннотаций к собственной музыке — смерть искусства, закат человечества. Человеческая цивилизация, утверждает Мартынов, есть неуклонное сползание в степенях молитвы, исход с вершины горы к ее подножию. Словесность, музыка, живопись — все излучалось некогда из одного центра, и этот центр был уничтожен. Литургия оказалась занозой в теле возрожденческой культуры. И если творчество Средневековья было регламентировано каноном, шло по божественному циклу, по сути, освящалось Богом, то сегодня мы видим только развалины былой цельности. Стеклянное небо треснуло, осколки с грохотом упали на землю, а в мир ворвалась безжизненная межгалактическая стужа. Рельсы искусства и аскетики угрожающе разошлись: сакральное сигануло вперед, растворилось в эфире, светское же покатилось назад, пошло под откос. Все это апокалиптически оформилось лишь к ХХ веку. Мандельштам говорил, что мир стал «негативом»: плоть и кровь культуры претворились в обычные хлеб и вино — символы зрелищ.

Некоторое время я ничего другого, кроме древнего искусства, не воспринимал, пока не ощутил сушащий привкус безотрадности, заключенный в этой, справедливой по многим показателям, теории. В конце концов, эстетизируя развал, мы дробим осколки, взращиваем энтропию…

Но я увлекся.

Ансамбль древнецерковного пения «Сретение» возник в Харькове более десяти лет назад и на сегодняшний день им выпущено четыре диска, каждый из которых представляет собой уникальный тепловой спектр древней литургии. К сожалению, кропотливое воссоздание духа далеких и чуждых нам эпох сегодня зачастую отдает стилизацией, и копеечный энтузиазм, с которым это обычно происходит, окупается копеечным же вдохновением. Не то со «Сретением». Слушая записи ансамбля, словно переносишься в рублевские времена, с их знаменным и столповым распевами, в которых много аскетического достоинства и широты; времена смолы, нашествий, казней, моления о человеке в откровениях иконописи, храмов, указующих в небо, еще не вписанных в ландшафт урбанистической среды; эру космической оголенности человека. Или в зычную Грузию, страну «голодающих кирпичей», обитель трудов; звуки там — «кузнечные клещи и каждое слово — скоба». Или в Византию, с ее сверхутонченным храмовым культом...

Регентствующий в хоре Игорь Сахно вдохнул в старинные распевы огонь живого творчества, без которого мертво любое обращение к прошлому. Сам Сахно называет это певческой молитвой с элементами богословия. «Храм, — говорит Игорь, — это стены вокруг Святой Чаши. Человек может этого не знать, не понимать, что истинная ценность церкви — Чаша. А пение способно его привлечь, привести в церковь. В этом пении все есть — и целомудрие, и мистика».

Познакомил нас общий знакомый. Передо мной стоял добродушный и весь какой-то свежий, точно с мороза (хотя на дворе была ранняя осень), человек. В нежном желтом парке Октябрьской больницы мы разговаривали и ели яблоки.

«В детстве у меня обнаружился талант к пародированию, — рассказывал Игорь. — В нашем доме была пластинка с пародиями на Шульженко, Козловского… Я слушал ее и тоже старался изо всех сил: отвечал пародией на пародию. Только Утесов мне не давался из-за слишком низкого голоса.

До армии я немного занимался вокалом. В армии освоил ноты. Поступил в консерваторию по классу вокала, сочинял музыку.

И вдруг, в один день, все переменилось.

Был 90-й или 91-й год, начало лета — я вдруг четко осознал: все, что я делаю, — не то. Будто по голове стукнуло: зачем все это нужно? Что, единственное, необходимо человеку для молитвы, для чистоты? Ощутить себя у гроба близкого. Тогда как раз умер мой отец, во мне все это было живо... Когда ты у гроба близкого, все второстепенное отпадает. Только распев можно поставить рядом с этим состоянием.

Помню, в тот же день я нашел людей, которые занимались столповым распевом, и еще подумал: хорошо бы организовать минимум исполнителей для достойного воплощения многоголосия. Так родился наш ансамбль».

В ответ на это я заметил, что концерты духовной музыки — это все-таки светские концерты: они оторваны от богослужебной практики. Как ведет себя сакральная музыка, помещенная в бытовые условия? Ведь это даже не классика…

«Щекотливый вопрос, — улыбнулся Игорь. — Все дело в том, какой глубины и духа это пение. Интеллигентный человек, зайдя в обычный храм, может сказать: то, что я вижу, я могу увидеть в музеях, только на более профессиональном уровне; то, что я слышу, я могу услышать в опере, и тоже на более профессиональном уровне. И с этими словами интеллигентный человек может покинуть храм. Но если он увидит старинную каноническую иконопись, услышит древнее церковное пение, то поймет, что это совершенно иной мир, незнакомая ему область. Притянутый их благодатью, он, возможно, задержится в храме, а потом станет приходить сюда регулярно. Так — через форму — он придет к Богу.

У нас в хоре, кстати, не все воцерковлены. Я стараюсь не терроризировать человека, не довлеть над ним; чувствую, что если попрошу лишний раз перекреститься, это может его задеть. Бог терпит нас, и мы должны проявлять терпение».

«Знаю, что спутать религиозную и эстетическую эмоцию очень легко, — продолжал Игорь. — Но я привык доверять напеву. Напев ведь не сочинялся, а веками обрабатывался в молитве, тут нет самовыражения композитора. Певец кладет готовые кирпичи, не участвуя в их замесе и приготовлении. Композитор же в замес вкладывает свое индивидуальное начало, и по-другому не может. Я это на себе ощутил: когда стал петь, пропало всякое желание заниматься композицией, мелодии больше не приходили в голову. После царской пищи уже не хочется простой».

Я спросил о публике (ведь если «концерт», то и «публика»). «У нас она однозначно лучше, чем за границей, — признался Игорь. — Там иногда поешь, как в дыру. Бывает, ребята даже «скисают». Тогда, чтобы их подбодрить, говорю: «Ребята, поем Богу».

Пока мы грызли яблоки и болтали, небо нахмурилось, пошел дождь. Мы забежали в церковь. Здесь, внутри, была Чаша, а снаружи лилась вода искупления. Когда мы снова вышли на улицу, глубокое промытое небо напомнило мне древний распев, его бесконечно длящуюся букву «о». Тема нашей беседы странным образом переменилась. Я заговорил о наболевшем. О том, что активность — непременный «атрибут» успешного человека — отрицает его творческую природу, а значит, отрицает и само бытие. Прогресс превратил личность в орудие, требуя полного себе подчинения, непрерывного действия, использования каждого мгновения жизни для материального заработка. Время все ускоряется, гонка становится бешеной. В этом потоке времени личность не может одуматься, не может постичь смысл своей жизни, ибо смысл всегда выявляется лишь в отношении к вечности, поток времени сам по себе бессмыслен. Личность, целиком расходующая себя в активности, истощается, из нее происходит отток энергии. И все же движение необходимо. Может быть, обе грани — деятельную и созерцательную — способна примирить литургия? Литургический круг сочетает покой и действо, здесь личность может найти для себя источник крепости и энергии.

Но и «в церкви все не так», как пел Высоцкий; политические испарения иной раз страшнее кухни. Розанов считал, что в мире не было бы таких страшных катастроф и потрясений, не стань христианство бескрылым, скучным, нетворческим, не перестань оно вдохновлять. Церковь окостенела, превратилась в амбарного кота, живет охранением прошлого, боится свободы. И хотя в церковном культе раскрывается тайна любви, этот культ — такая же неудача, как вся культура на путях строительства новой жизни.

Христианство состарилось, оно — двухтысячелетний старик. Уродливая метафора «голодной кухни» — и есть эта сморщенная старость законсервированного времени.

Но вечное не может состариться. И подлинное творчество всегда — вокруг Чаши, но шире церковной ограды.

В ответ на мой страстный монолог Игорь мудро молчал. А когда он ушел, со мной остался аромат простого яблока.