Давным-давно, школьником, я проснулся от почти дружеского толчка. Надо мной склонился молодой капитан с петлицами самого идиллического цвета. Государственная безопасность. Незадолго до того созданный ее комитет. Итак, наклонившись надо мной, безопасность произнесла: «А ты можешь еще спать дальше, к тебе это не относится». «Это» относилось к брату-студенту. Вскоре после обыска — суд, а затем — скитания по лагерям — лагерям для политзаключенных. В общем, в ту пору уже немногочисленным. За окном начиналась хрущевская оттепель. Только странная это была оттепель.

Случившееся, по возрастным обстоятельствам, показалось мне катастрофой. Грандиозной. Впрочем, в стенах нашего бедного дома так оно и было. Мать, после тюремных свиданий с узником-сыном часами плачущая на скамейке в ботаническом саду, подальше от людских глаз. Растерянный и напуганный отец. А потом письма брата оттуда. Полные тоски и неясных намеков. «Посадили мене, щоб комусь одержати ще одну зірочку на погонах». Кому? И мучительно хотелось знать: за что и почему?

Началось то знание, как ни странно, с воспоминаний Ильи Эренбурга — главной советской литературной сенсации начала шестидесятых, до появления, разумеется, «Одного дня Ивана Денисовича». В тех воспоминаниях, в испанских их главах, запомнился симпатичный образ интербригадовца, некоего Хаджи Мамсурова — опытного партизана, орудовавшего во франкистском тылу. Едва ли не все советские «испанцы», пишет Эренбург, погибли затем в сталинских застенках. «Хоть Хаджи уцелел. Я недавно его встретил и обрадовался» («Люди. Годы, Жизнь»).

Но вот только теперь, когда сама Лубянка вдруг разразилась мемуарным потоком, хлещущим и по сей день, я вдруг понял, какую роль сыграл в судьбе брата тот симпатичный диверсант (разумеется, ничуть о той роковой роли не догадываясь).

Итак, первый послесталинский год. Создание того упомянутого комитета. Конечно, какой-то кремлевский филолог, изобретая его название, несомненно, вспомнил свою большевистскую молодость, молодость большевистской революции. Ему чрезвычайно нравились и сами названия, и функции двух весьма авторитетных учреждений революции французской — Комитет общественного спасения и Комитет общественной безопасности. Выбирай… А «государственная безопасность» филологически в лубянском словоупотреблении появилась еще раньше. В начале 1930-х. Когда Менжинский с Ягодой решили свою все более свирепеющую охранку как-то отличить от охранки царской. Которая-то называлась «Отделение по охранению общественной безопасности». Вот так — филологически — и возник Комитет государственной безопасности. Ныне празднующий свой юбилей.

Комитет возглавил генерал Иван Серов. Ранее военный контрразведчик, то есть сталинский полицейский, присматривающий за военными. А ранее, до войны, сделавший молниеносную карьеру в «органах» и ставший, скажем так, в полтора ее сезона наркомом внутренних дел Украины. Аккурат в те дни, когда с ней «воссоединялась» Западная Украина. Среди прочего, в форме бесчисленных арестов в той Украине, бодро проведенных молодым наркомом. Правда, были у него и неприятности… Известную польскую оперную диву тот нарком сделал своей любовницей и по совместительству агентом. И с соответствующей целью отправил ее в турне по Европе. Но дива рискнула рассказать об интриге украинского наркома тамошним газетчикам, и разразился скандал. Впрочем, уже воюющей Европе было не до такого рода сенсаций. А Серов уверенно продолжил свою карьеру. В качестве одного из заместителей Берии. Именно в этом качестве он руководил депортацией народов, на которых обрушился сталинский гнев: немцев Поволжья, чеченцев, ингушей, калмыков, крымских татар и так далее.

Получил за это орден Суворова первой степени, Суворова, некогда первым преуспевшего в таких депортациях. До войны украинский нарком Серов пресмыкался перед Хрущевым, называвшим его «Ванькой». Сразу после войны — уже перед Жуковым, бывшим тогда еще в ореоле победителя. По-видимому, именно Хрущев и Жуков и сыграли главную роль в назначении Серова на пост председателя КГБ.

…А мир вокруг уже стремительно смещался. И — теперь уже генерал армии — Серов принял весьма активное участие в военно-полицейских действиях против того ослушного мира. Среди прочего, жег партийные и лубянские архивы — ввиду возможного в них компромата на новых кремлевских вождей. Получил за подавление венгерского восстания уже орден Кутузова. Но тоже первой степени. Серовская расправа с ослушным, но беззащитным венгерским руководством, особенно военным, была мгновенной. Словом, нормальный, то есть в высшей степени исполнительный лубянский палач.

Но мир-то вокруг действительно меняется. Хрущев вот «секретно», но все же «разоблачил» Сталина. А те репрессированные народы теперь нужно уже не арестовывать, а возвращать из ссылки. Вообще арестовывать — то ли уже некого, то ли уже не за что.

И вот тогда-то начинается растянувшаяся затем на десятилетия комитетская игра с игрушечной же оппозицией — интеллигентской, студенческой.

…Началось как бы с частной войны председателя, некогда обиженного строптивой польской оперной дивой, с балетной дивой, входящей в ту пору в свою мировую славу. С Майей Плесецкой. Слава-то мировая, но балерину на гастроли за границу не выпускали. По серовской прихоти. По дурацкому бюрократическому капризу, отныне становящемуся правилом Лубянки. Не убить, так унизить.

А тем временем Хрущев поссорился с Жуковым. Оказывается, последний, ввиду новой военной доктрины, создает — конечно, в режиме военной тайны — как бы прообраз войск чрезвычайного назначения, школу боевиков-супердиверсантов.

…И руководит той школой упомянутый симпатичный Хаджи Мамсуров. Который, руководя, совершенно партизанским образом, не уведомив Жукова, написал письмо в ЦК КПСС, попросив поскорее утвердить его в дежурном звании.

…Теперь, по истечении полувека, кажется, ясно, что та простодушная просьба была попросту сигналом. Генерал Мамсуров понял весь смертельный риск своего руководства сверхтайной школой, питомцы которой в соответствии с приказом могли захватить в считанные минуты любой, даже самый охраняемый объект в любой точке мира. Скажем, Белый дом в Вашингтоне или Кремль в Москве.

А теперь представим себе всю ярость Хрущева, узнавшего из того письма о существовании той, условно говоря, школы… Ярость, обрушившаяся, понятно, прежде всего на председателя КГБ — то ли «прозевавшего» ту интригу Жукова, то ли в ней замешанного? Падение Жукова произошло — и немедленно. Падение того председателя уже неминуемо. И тогда лубянский карьерист, спасая себя в глазах разъяренного Хрущева, мобилизует всю неимоверную лубянскую мощь — из той пушки да по воробьям. Начались аресты студенческой молодежи в 1958 году — «от Либавы до Владивостока». За «полразговорца», по слову поэта. В курилке ли, в коридоре, в комнате общежития. Аресты нелояльных во славу лояльности карьериста. И послушное чиновничье стадо в тех петлицах, уже из-за своей карьеры, устроило ту всесоюзную охоту на полувзрослых-полудетей, поверивших оттепели. И биографически вполне за ту веру расплатившихся. И среди них мой брат.

А что ж тот лубянский первопредседатель? Усердие ему не помогло. На исходе 1958-го он был злопамятным Хрущевым из КГБ «уволен в связи с переходом на другую работу».

…Спустя десятилетия великая балерина совершенно случайно встретила его в подмосковном дачном поселке. Бодрый старичок-пенсионер шествовал по улице с теннисной ракеткой в руке.

То было тогда, когда отец, раздавленный катастрофой брата, уже умер, а сам брат, изувеченный лагерем, готовился умирать.

Поздравляю, товарищи чекисты, с вашим юбилеем.