Долгое время главной темой поэзии Василия Слапчука была смерть, выглядевшая у него едва ли не катализатором жизни. И хотя сама структура сборников прошедшего Афганистан поэта тяготела к жизнеутверждающей романной структуре, а его верлибр представал идеальным способом для архивирования мыслей, все равно это были стихи о смерти. Да и само это слово, как и слово «родина», Слапчук, кажется, употреблял чаще, чем кто-либо из его современников, предпочитающих пафосной прямоте различные эвфемизмы (сразу вспоминаются «Зліва, де серце» Андруховича, «Те, що на споді» Покальчука или «Деінде, тільки не тут» Рябчука). Последняя поэтическая книжка Слапчука «Солом’яна стріха Вітчизни», однако, демонстрирует нам чуточку иного автора. Кажется, он широко распахнул двери своей лаборатории постмодернистской эстетике. И с этим, во-первых, уже ничего не поделаешь, а во-вторых, хорошо, что это не заметил комитет по присуждению Шевченковских премий, лауреатом которой в этом году стал луцкий поэт.

Пусть автор и предостерегает, что «говорити про поезію — те саме, що переповідати, який на смак український самогон», размышлять о метаморфозах Слапчука крайне любопытно. Хотя бы потому, что до недавнего времени патриотическая риторика служила поэту естественным способом задушевного обращения к читателю, а образность густо замешивалась на этнографии. Это формировало и соответствующую философию: «Без кобзаря. Без кобзи. Подаянням живемо». При этом тексты Слапчука обладали высокой энергией подлинности, да и с формальной точки зрения были отнюдь не примитивны. Взять, к примеру, фрагментарность его лирических высказываний, которая многими воспринималась как некая экзотика, навеянная восточной поэзией. Подобные минимы львовский поэт Иван Лучук называет «дурийками». На самом же деле минимализм Слапчука — явный случай авангардистской художественной практики, которую в нашей поэзии прозорливо приветили Юрко Позаяк, Назар Гончар, да и тот же Лучук. Этот, по сути, актуализированный именно постмодерной эпохой кризис «переходного» периода (от пафоса к скепсису) вызван, безусловно, крахом глобалистских утопий минувшего столетия. В котором остались Афганистан и юность Слапчука. Отобразив противоречивость «мира», «человека» и «Украины», поэт, однако, воспринимает неминуемый конец истории как ее недовоплощение. Творческое и человеческое. Это мировоззрение можно приблизительно описать как неоромантизм, пропущенный сквозь мясорубку нацреализма, — и все же не погибший.

Не случайно, кажется, резкий словесный жест в поэзии Слапчука сохраняет дыхание спонтанного, неожиданного озарения. Но, вместе с тем, хранит память о литературной традиции. В этой точке и обнаруживается «постмодерн». Страстно погружаясь в предшествующую культуру и историю как в свою личную родословную, Слапчук одновременно травестирует ее, тут же конструируя иную смысловую систему. Он не коллекционирует уже известные максимы, а словно стремится к обострению их сути. Посмотрим, как это происходит.

«Ой, важко бути українським письменником, — писал в минувшем столетии Михайло Жук. — А бути українським маляром можна хіба що за якусь кару». Сегодня Слапчук уточняет: «Не знав Бог, як чоловіка покарати, та й створив його українцем». Степан Руданский в свое время успокаивал незадачливых воришек, прокравшихся на церковный амвон: «Аби душа чиста була, постоли — нічого!». Слапчук обобщает: «Козакові аби душа, а тіло знайдеться». Иван Драч продолжал народно-галантерейную тему: «Моя нога у моднім черевику свій босий слід не може віднайти». Слапчук тут же констатирует: «У що б українець не взувся, слід завжди босий лишається». Как видим, поэт не только, дразнясь, апеллирует к чужим стихам, но и придает им новый масштаб. Скрытые цитаты у Слапчука переосмыслены и словно присвоены. Вспоминается рассказ Виктора Шкловского о том, как Маяковский цитировал других поэтов. «Да ты же ошибся», — укоряли его. «Нет, я его доработал, пока вспоминал». Слапчук, возможно, не столько «дорабатывает» предшественников, как включает их в личный эмоциональный опыт. Делая его тут же общим достоянием. Ведь предмет его поисков — некий внеиндивидуальный массовый стереотип. Что-то вроде «родины» или «смерти». Слапчук ухитряется схватить этот стереотип за хвост — и этим доказать реальность его существования. И не беда, что свои высокие банальности поэт находит на постмодернистском заборе, испещренном граффити всех времен и народов. Интуиция его не обманывает, а запасы лиризма оказываются неисчерпаемыми. Причем на многих уровнях — от морфологии слова и игры интонаций до обычных коммуникативных жестов. Если это и не авторское кредо, то уж точно не шутка. Неожиданная легкость «афористического» Слапчука, избавившегося в сборнике «Солом’яна стріха Вітчизни» от силлабо-тонического балласта предыдущих книг, оборачивается его силой. И принуждает к прозе. Неудивительно, что он стал ее сочинять.