Наверное, не один я замечаю, что при появлении самодостаточного артиста наш театр как-то теряется, даже смущается. Этот артист может быть признан и востребован, даже почти благополучен, но чего-то не хватает, чувствуется некая смутная (и смущающая) неполнота. Откуда она? А вот откуда: этот актер может все, кроме одного — сделать вместо публики то, что она должна сделать сама: почувствовать себя не полуколониальной, а Великой Публикой, именно потому, что у нее есть такие артисты. Да, театр имеет публику, которую заслуживает, но изредка артисты опровергают это правило. К таким, по-моему, принадлежит Валерий Легин.

Возможно, я слишком субъективен, но на это есть свои причины. Дело в том, что Легин — первый актер моего поколения, которого я увидел. Мы вместе поступали в театральный институт, на экзаменах лица еще не различались, но вот нас, поступивших, собрали еще до занятий — поработать на благо новообретенной альма-матер. Мне пришлось мыть окно на втором этаже с изящно худым пареньком. Это и был Валерка Легин. Он задорно сказал: «Эй, театровед!» Это было сказано так ясно и отчетливо, что прекрасная неопределенность детства вдруг кончилась — вот ты уже «кто-то», вот тебя уже и назвали. Такие ощущения не забываются. Не забылось и то, кто это сказал. Может, именно поэтому Легин для меня с тех пор — артист, точно называющий вещи и явления. Позже, когда увидел его уже на сцене, впечатление не пропало, а лишь укрепилось. Да, в нашем театральном поколении он именно из тех немногих артистов, в ком светится ясный смысл. Это важно для поколения, чьи лучшие годы совпали со временем ложных смыслов и не всегда прекрасных заблуждений.

Легин на сцене умеет быть не просто определенным, эта определенность имеет глубину, и она всякий раз иная, бывает, совершенно неожиданная.

Он от природы имеет умный талант, а еще ему везло на хороших учителей: курс Рушковского, знаменитый круг дома Заболотных (Легин — из тех ребят, которых покойный Александр Самсонович называл «мои дети»). Затем, после театрального института, — великий режиссер Юрий Мироненко (в Могилеве и Минске). Затем — участие во многих заметных, уже легендарных киевских спектаклях 80-х — 90-х годов, от «Стойкого принца» в Молодежном до «Лысой певицы» в Экспериментальном.

Легин очень гибок, техничен, но этого было бы мало, если бы не одно очень личное качество — совершенно мальчишеское неприятие дисгармонии мира и личности. Некую уверенность в этом подарила ему природа, потому он в любой роли — азартен, но никогда не навязчив. Тут он бывает незаменим. Так было, когда он понадобился Заболотному для роли Павки Корчагина (дабы оправдать светлые идеалы безвозвратного прошлого). Так было у Шулакова в «Слове о полку Игоревом», где Легин играл князя-авантюриста (но дело шло к 1500-летию Киева, и князя нельзя было однозначно осуждать).

Таков даже его Гамлет в спектакле Станислава Моисеева — самая, наверное, мрачная роль Легина, но это все же не мрак зла, а мрак отчаяния.

Повторюсь: мальчишеское неприятие дисгармонии. Оно у него никуда не исчезает. Легин-Астров в недавнем спектакле Моисеева «Дядя Ваня» — пусть постаревший, но мальчишка. Главная забота этого Астрова — совсем не леса насаждать, его бесит, его оскорбляет, что красавица — дура! Вот где крушение мира. Взрослые мужчины с этим смиряются и принимаются сажать лес. Астров у Легина — нет...

...Есть еще один режиссер, с которым Легину повезло, с которым он сделал в Молодом театре две из самых заметных своих ролей (Цотне в «Джикетском манифесте» и Тараса Шевченко в «Стене»). Это Николай Мерзликин, ныне главный режиссер столичного Детского музыкального театра. Так получилось, что мы беседовали с Николаем Ивановичем как раз в день 50-летия Валерия Легина. Я об этом вспомнил и тут же услышал в ответ: «Я давно не работал с драматическими артистами и, честно говоря, не часто ощущаю тоску по ним. Но вот ты спросил о Легине, и я понял: есть такие, по которым скучаю. Он уникальный неактерский актер, очень редкий для нас тип, таких можно найти разве что среди старых добрых литовцев — Будрайтис, Адомайтис... Знаешь, бывает, в зале нет акустики. Так вот Легин умеет ее создавать. Он выходит на сцену — и акустика появляется, причем у него это получается без нажима, как у мощной трубы, которая умеет быть слышной, звуча и вполсилы...» Точнее и не скажешь.