Мы любим Кундеру. Это факт: его романы изданы-переизданы в разных обложках и украшают ровным рядком любой книжный маркет. Мы любим Кундеру давно и серьезно. Как классика. Как последнего реалиста. Как эдакую глыбу, как матерого человечищу, как зеркало пражских событий. Словосочетание «невыносимая легкость бытия» давно стало народной поговоркой. Даже в чатах народ чтит корифея. Своими глазами видела (не вру, ей-богу): «Маруся, говоришь, тебе Кундера больше Павича нравится… Ну так дык, это ж Кундера!»


Кундера стал заложником антикоммунистической репутации. Как, впрочем, и Набоков, отрекшийся от постреволюционной России, как Бродский, то и дело болезненно вспоминавший об империи. В этом есть некий феномен писателей-эмигрантов: они увозили с собой не только часть своей родины, но и колбу с удушающим воздухом несвободы. При этом все трое — потрясающе свободны, настолько, что даже сумели «присвоить» язык второй родины (последние романы Кундера написал на французском). Но в изгнаньи они никогда не забывали погрозить кулаком империи зла за то, что она разрушила их прежний, привычный мир. Уже не райский, надтреснутый, скособоченный, отравленный. Хотя, казалось, нужно было плюнуть да забыть. Сам Кундера признается: «Теперь, когда история вдруг стала более доброжелательной, более привлекательной, даже захватывающей, сам я стал слишком скептичен, чтобы с наивным энтузиазмом наслаждаться ее внезапной мутацией. Очень поздно я понял, что, по сути дела, я отождествил историю с тоталитаризмом. Тоталитаризм мне казался неуничтожимым, вечным. Я не безумец, к сожалению, я не мечтаю убежать от историчности. Я должен отодвинуться на шаг в сторону от этой лавины, от лавины истории, а это так нелегко: в моем языке, в моей литературе историчность — это Бог».

При этом, будучи, по-видимому, солидарным с часто бранившим его Бродским («биография автора — в покрое его языка») и исповедуя структуралистскую концепцию «смерти автора», согласно которой книга — самодостаточная реальность, Кундера выдвигает и несколько варварскую теорию о том, что незрелые, ранние тексты не грех и переписать. «Мы постоянно переписываем наши собственные биографии и даем новые значения словам. Переписывать историю нисколько не жестоко. Напротив, это очень человечно», — отстаивает он право перекроить тексты 50-х годов. Чтобы потомки знали его чистым и непорочным? Интересно, неужели имели место стихи о торжестве партии? Злые языки утверждают, что да. Выходит, несгибаемый борец с тоталитаризмом ходил на демонстрации? А с другой стороны, кто не ходил-то?


Но все по порядку. Родился Милан 1 апреля 1929 года в семье Людвика Кундеры, ректора Музыкальной академии в Брно, ученика знаменитого чешского композитора Леоша Яначека. С малых лет играл мальчик с отцом на фортепиано в четыре руки. В будущем музыкальное образование Кундере еще не раз пригодится. Вспомним замысловатые композиции его романов и многочисленные музыкальные реминисценции в них. Это, во-первых. А во-вторых, когда Кундеру изгнали из университета, он подрабатывал как джазовый музыкант в провинциальном кабаре — играл на рояле и трубе. После средней школы изучал литературу и эстетику, затем перевелся на кинематографический факультет. В 1952 году, в 23 года, он стал преподавать мировую литературу в той же Пражской академии кино. Между всеми этими перемещениями были еще важные события: в 19 лет он вступил в партию, через два года был из нее исключен. Неосторожные юношеские высказывания стали поводом для «общественной проработки» и — впоследствии — причиной возникновения романа «Шутка». Оба поступка — и исключение, и роман — создали Кундере романтический флер в глазах чешской интеллигенции. И посему, когда он пишет, что вел неприметную жизнь никому не известного интеллектуала, Кундера лукавит.

В 25 лет он снова вступил в партию, а в 1970-м был из нее окончательно и с позором изгнан как один из лидеров «Пражской весны». Естественно, вскоре ему как носителю чуждых идей было запрещено преподавать, а книги его были изъяты из всех библиотек. Новые тоже не публиковали. В 1975 году Кундера принимает приглашение Реннского университета и уезжает во Францию. Теперь он гражданин этой страны, живет с женой Верой Храбанковой в Париже, на Монпарнасе. Чехию навещать ему бесконечно грустно, поэтому делает он это крайне редко.

Он никого не винит. По Кундере, в конечном счете, во всем виновна сама история. Как и для Гашека, заметившего в «Приключениях бравого солдата Швейка»: «А что, если рационализация хода событий, то есть объяснение их как следствия разумного поведения, является мистификацией? А что, если история просто дура?» Дура, дура, неразборчивая бессовестная тетка, «орда играющих детей».


Герой романа «Шутка», Людвик Ян, предан возлюбленной и другом. Оттрубив несколько лет в штрафной роте и на рудниках, он искалечен внутренне, сломлен, обозлен. Поначалу Людвик еще пытается доказать охранникам, что случившееся с ним — просто роковое недоразумение. Но впоследствии понимает, что не одинок в своих иллюзиях. Спустя годы герой, жаждущий мести на высшем, божественном уровне, соблазняет жену друга-предателя — стареющую женщину с рыхлым телом. Преодолевая ненависть и брезгливость. Но стрела не достигает цели (мы уже знаем, история — дура), потому что супруги давно в разводе. В итоге диссидентство, которое Людвик даже не выбирал, оно его отметило как клякса истории, сыграло с ним дурную шутку. Он оказался несчастлив, а его обидчик не понес божьей кары: напротив, судьба обошлась с ним ласково, подарив ему любовь красивой молодой девушки, окружив славой. Нечего от истории ждать справедливости. Она гримасничает, издевается.

Вечный диссидент Якуб из «Вальса на прощание», в отличие от Людвика, выбиравший свою судьбу, в пафосе благородства воспитал дочь своего врага, предателя, палача, пересажавшего тысячи невинных людей, а затем тоже угодившего за решетку. И вот, этот, всю жизнь преследуемый, загнанный диссидент в финале становится убийцей, не испытывая ни малейших угрызений совести. Потому что при определенных обстоятельствах убить может каждый. Якубу просто не повезло: при другом раскладе он мог бы оказаться и по иную сторону баррикады.

Режим в текстах Кундеры всегда присутствует неуловимо, как намек, как метафора. Режим — это не что-то пришедшее извне, а, скорее, дремавшие в человеке архетипы. Коллективное бессознательное. К примеру, почти в каждом его романе встречается купальня: сбившись в кучу, старые женщины демонстрируют свои некрасивые тела мужчинам и высмеивают право молодых девушек на стыд. В «Невыносимой легкости бытия» мать требует, чтобы дочь не запиралась в ванной — незачем скрывать то, что растиражировано в миллионах экземпляров. Это и есть режим: когда человек не имеет права на индивидуальное, личное, сокровенное. Иначе его нельзя контролировать.

Режим сродни радиации: он невидим. Распознаем его по деталям: в курортном городке линчеватели собак, ветераны, впавшие в маразм, отбирают у мальчика его таксу. Где-то истребляли воробьев, где-то людей…

Если бы был объявлен конкурс на самую точную и жестокую книгу о социализме, не исключено, что философская проза Кундеры взяла бы верх над всеми антиутопиями Оруэлла, Хаксли, Замятина. Действие его романов происходит не в искусственно сконструированном будущем, Кундера имеет дело с мрачным прошлым и ужасающим настоящим. Но как светло он умеет о них рассказывать! Я со стыдом признаюсь, что при мысли перечитать Солженицына или Льва Разгона меня бросает в холодный пот. Зато Кундеру можно перечитывать бесконечно. Потому что книги его, по большому счету, вовсе не о режиме. Они шире истории.


В то время как отечественная литература, вырвавшись из цепких лап соцреализма, впадает в столбняк постмодернизма, Кундеру не смущает то, что он пишет просто и неторопливо, опираясь на добрые старые традиции. Он не фокусник формы: едва ли не единственным приемом организации текста в его романах есть пунктирный, прерванный монолог, действие: история Людвика следует за историей Гелены, Тереза за Томашем, Ружена за Камилой и т. д. Ничего особенного. Но есть в этом постоянно повторяющемся приеме особый смысл. Кундера — возможно, последний писатель больших идей, искренний морализатор, эдакий тяжеловес среди современных литераторов-эквилибристов, предпочитающих внешнюю сторону языка содержанию. Кундеру вовсе не заботит форма: не то, чтобы он равнодушен к языку, нет, он экономен в своих речевых усилиях. Вы не найдете в его романах эстетического упоения деталью и пространных описаний пейзажа. Для него важно, насколько вы усвоили его лекцию, его очередную большую идею. В этом смысле его педагогическое прошлое определяет характер повествования: важно все разжевать, триста раз повторить, чтобы смысл дошел до самого тупого студента на галерке.

Не случайно так привлекательны в его книгах врачи. Потому что и сам он хирург. Ему важно раскурочить грудную клетку персонажа, вынуть и инвентаризировать все его внутренности. Внешняя бутафория романиста ему претит. Он довольно вяло, только из приличия награждает героев портретными характеристиками: у кого-то нос чуть больше обычного, а у кого-то волосы светлые. Но, в целом, герои его внешне анонимны. Поэтому более открыты для интерпретации. А сам автор как кукловод, как дирижер всегда незримо присутствует в тексте, словно подчеркивая, что сюжет постоянно им моделируется. «Мои персонажи — мои нереализованные возможности», — утверждает Кундера. А фантазировать на тему собственных возможностей можно бесконечно.


Кундера — бог любви. Седой, изрезанный морщинами Купидон. Он знает механизмы любви и это ужасает: где-то под его ногами бегают крохи-персонажи и думают, что ими владеет нечто иррациональное, а Кундера посмеивается, ибо знает, что Тереза из «Невыносимой легкости бытия» полюбила Томаша, потому что в этот момент в кафе зазвучал Бетховен и еще — перед Томашем лежала открытая книга, знак внутреннего родства. А Томаш полюбил Терезу, так как она представилась ему ребенком, принесенным течением в просмоленной корзинке, и потому еще, что она была единственной женщиной, с которой ему захотелось разделить ночной сон. Метафоры опасны, предупреждает Кундера. Любая влечет за собой цепь случайностей, в конце которой, как и в конце жизни, — неизбежность, смерть. Тереза, воплощение случайности, возвращает Томаша из благополучной Швейцарии в оккупированную Прагу. А там он из хирурга превращается в мойщика окон, потом в сельского шофера и гибнет вместе с нею из-за неисправности тормозов пикапа. Женевский ученый Франц бросает тяготившую его жену из-за ветреной любовницы Сабины и, пытаясь следовать ее, сабининой, легкости, гибнет в Камбодже, пустившись во все тяжкие дурацкого общественного предприятия.

Вот она, любовь, вот она, жизнь: борьба тяжести и легкости, Терезы, которая была слишком сильно, как гиря, привязана к Томашу, и Томаша, который сама легкость, тополиный пух, перелетающий от женщины к женщине. Но соединить легких Томаша и Сабину, значило бы упразднить закон, представший в материализме как закон единства и борьбы противоположностей, а у Парменида — как система оппозиций. Согласно которой и происходит борьба тяжелых русских танков и легкой алхимической интеллектуальной Праги, где девушки воинственно и презрительно демонстрировали русским солдатам красивые ноги, свое единственное оружие.

Кундера безжалостен к своим персонажам. Когда брошенная любовница пытается покончить с собой (с помощью слабительного), виновник суицида находит ее не в романтической обстановке, бледной и на кушетке, а в сельской уборной с задранной юбкой.

И охота за женщинами у Кундеры — совершенно не похабна. Это серьезная, ответственная, необходимая для душевного равновесия часть жизни. Мужчина способен любить одну женщину, но стремится обладать всеми. И как-то веришь автору, соглашаешься с ним. Наверное, это гипноз. В отличие от Лоуренса, пытавшегося вообразить, какие там стада мурашек пробегают по женщине в момент соития, Кундера остается на своей, изученной мужской территории. Его мужчина — абсолютная, подлинная, концентрированная мужская настоящесть. Как масло масляное. Он говорит женщине «Разденься» — и она покоряется. Он испытывает страхи только в юности, после тридцати — никогда. Только если он профессор-зануда. Мужчина у Кундеры наблюдателен: в его картине мира, как мухи в янтаре, вязнут и потертое пальтецо возлюбленной, и словечки, сказанные ею в полусне, и письма, спрятанные в груде лифчиков. Все это он фиксирует и пытается понять. Собственно, любовь у него рождается, осознается и умирает в голове — в виде метафор, знаков, случайностей, как непонятная, но все-таки логика. Голова активно сотрудничает с сердцем, объясняет его причудливую работу. Кундера как-то сказал, что у западного человека вообще нет разрыва между чувством и рацио. Который есть у нас и кличется невыносимой загадочностью славянской души. Мы любим тех, кто нас терпеть не может. Как вот Кундеру.