Я всегда немного завидовал музыкантам (впрочем, зачем врать, сильно завидовал) за то, что они, как мне казалось, имеют естественный ежедневный барьер от столь же ежедневной пошлости и маркости окружающего нас мира. Приходит человек, думал я, со скрипочкой на репетицию, открывает ноты — и общается не с Марьей Ивановной или Владимиром Ильичом, не с улицей или казенным коридором, а с Моцартом и Бетховеном, Малером и Шнитке, Прокофьевым и Монтеверди. И не только постоянно дезинфицирует и обогащает собственную душу, но этим тонюсеньким, разграфленным на линеечки и усеянным крохотными значками листком партитуры себя ограждает, защищает — и от злоязычной Марьи Ивановны, и от говорливого Владимира Ильича. К тому же ноты, продолжал я дорогую мне мысль, куда выразительнее и честнее слов. Фальшь в музыке очевиднее, чем в речи. Слова, поверьте мне, бывают малодушны, беспринципны и продажны. Они не просто часто утаивают правду, но, и история, увы, это гадливо подтверждает (не только обвинительными приговорами, проскрипционными списками, приказами генералов или указами президентов), способны мстить и предавать, холуйствовать и торговать на панели. Они чересчур податливы. Они готовы втискивать в себя новые и новые значения. Иногда до полной потери достоинства. До истребления своего изначального смысла.

Музыка же не обманывает. Скверное, равнодушное, неумелое исполнение всегда заметнее, чем лживая или опасная речь.

Я думал так в юности, но, признаюсь, что жизнь ту давнюю веру не опровергла. Нет, конечно, я знаю, что и музыканты, сложив в футляры инструменты и выйдя за двери концертного зала, влипают физиономией в неприглядную реальность. И, увы, даже перманентное соприкосновение с Бахом или Шостаковичем не делает их автоматически нравственнее. Но в том, что они точнее различают в хаосе площадей и истории подлинные звуки, вернее угадывают мелодию времени, — клянусь.

И наше счастье, когда находится храбрец и мудрец, решившийся зафиксировать эти мелодии на бумаге. Не в виде нотных значков, но привычных большинству из нас букв.

Как это сделал Роман Кофман.

Фантастический музыкант, незаслуженно поздно увенчанный званием народного артиста Украины и, будучи на данный момент главным дирижером Боннского оркестра, имеющий милосердие продолжать концертировать дома, опекать коллектив Киевского камерного оркестра и молодых музыкантов на кафедре дирижирования в Национальной музыкальной академии.

Человек образцового воспитания, потрясающего внутреннего достоинства и артистизма, множества художественных талантов и, что немаловажно, умения находить им применение.

Его литературный дар все же особый, и я бы не хотел, чтобы кто-то, прочитав предыдущие абзацы, решил, что Роман Исаакович, взяв в руки перо (а пишет он по-старомодному — от руки), просто дерзнул сделать то, что поленились его коллеги-музыканты. Дескать, если они острее слышат время, то каждому из них надо выдать по пищущей машинке и стопке бумаги — и пусть кропают о нем, времени, романы, очерки и эссе.

Окститесь, все же для этого надо обладать не только идеальным музыкальным слухом. Но и абсолютным нравственным.

Автобиографическая проза Романа Кофмана, составившая эту уникальную в своем роде «Книгу Небытия», книгу, где в конкретной человеческой судьбе отражается Большая История, стремящаяся эту судьбу перемолоть в порошок, низвести, вывалять в грязи, заставить петь чужим голосом или орать от бессилия, книга, свидетельствующая о возможности человеческого прямостояния, в конце концов, просто увлекательно, с искренней, благодарной интонацией, по-осеннему зябким, но чарующим юмором написанная книга, — так вот эта проза ошеломляет всегда редкой, а сегодня — и подавно, адекватностью музыкального и нравственного слуха. Тут нет зазора между сердцем и интеллектом. Между внимательным ухом и чуткой душой, даже если Роман Исаакович в нее и не верит.

Здесь слову возвращен его смысл. Оно не виляет задом, пресмыкаясь, не надувается от надменности, не демонстрирует дряблость растренированных мышц. Оно говорит от себя. Со спокойной радостью.

Повторюсь, но это счастье, что мы, читатели этой книги, сможем эту радость с ним разделить.