Шестая «Патетическая» симфония Чайковского — это прежде всего политическое предсказание. Последняя в обойме больших романтических полотен, она фактически завершает историю музыкального искусства царской России и открывает настежь дверь напористому модернизму, который, подобно вихрю, перетасует систему человеческих ценностей так, что самое низменное окажется наверху, а самое возвышенное опустится на дно. Ведь то, что случилось в феврале 1905 года и позже, в октябре 1917-го, не возникло на пустом месте, а было тщательно подготовлено самой же творческой интеллигенцией. Более того, выпадение Америки, а вслед за ней и Европы в посткультуру, модерн, который представляет собой не что иное, как окончательный демонтаж вертикали, связующей человека с Богом, — это постепенное сползание в профанный мирок также было прочувствовано и творчески обработано художниками позапрошлого столетия.

Почему «профанный»? Да потому что восторжествовала идея, будто для того чтобы прожить жизнь, ничего особенного-то и не требуется: человек нуждается только в видимом. Двадцатый век, проявивший себя, с одной стороны, в агрессивном плюрализме, с другой — в жесточайшей диктатуре, на самом деле был «заквашен» гораздо раньше, а именно — когда в человеческих головах прочно укоренилась мысль, что «правильную» нравственную иерархию можно выстроить с помощью «правильной» социальной системы, и только так. Тотальная свобода, явившаяся худшей из тюрем сознания, впервые заявила о себе с возникновением первой маленькой индивидуальности, построившей замкнутый космос. Впоследствии лавина этих замкнутых индивидуальностей, выплеснувшись на рынок, полностью заблокировала доступ для подлинно сакральной информации. Люди, наконец, получили полную свободу самовыражения. Однако выяснилось, что там, где полная свобода, там и полное одиночество. Думаю, сейчас каждый в той или иной мере ощущает его мертвенную тяжесть и видит, как отчаянно изобретает мир все новые и новые способы отвернуться, отмахнуться, не задумываться. Ориентиры, по которым можно понять, где начинается подлинная созидательная деятельность и заканчивается симуляция и халтура, полностью размыты.

«Прежняя эпоха воспитывала в душах рабство перед авторитетом, преклонение перед установленной формулой мышления. Друзья, бросьте быть рабами! Искусство свободно. Долой уставы школ, создадим их сначала — заново. Вольная школа создаст вольнотворчество», — писал в своем манифесте 1918 года художник-футурист Давид Бурлюк.

Одним из последних представителей «эпохи, воспитывавшей в душах рабство», и был Петр Ильич Чайковский. Предчувствие тотального обвала ценностей ощущается уже в Четвертой и Пятой его симфониях, но только в Шестой этот обвал показан как явление свершившееся. Напоровшись на систему двойных стандартов, утонула самодержавная Россия, погиб Союз и вот теперь, на наших глазах происходит крушение великолепной и блистательной американской мечты. Да что там, постепенно, под визг разномастной попсы уходит под воду, как «Титаник», материк человеческой цивилизации. Внешнее благонравие, под которым, словно под стерильным бинтом, скрывается гнойная рана — вот истинный ее нынешний образ.

Судя по дневникам Чайковского, развивавшаяся в нем постыдная аномалия лишь подчеркивала то, насколько человек слаб и беспомощен, когда одними своими силами пытается выкарабкаться изнутри скользкого бутона «цветка зла». Он как никто другой понимал, что бесконтрольная свобода способна убить личность. Беспечность по отношению к собственным порокам заключает их в цельнометаллический контейнер, подогреваемый извечными человеческими страстями — жаждой власти, денег, самоутверждения. Там они постоянно находятся в точке кипения. Стоит температуре увеличиться на градус — и произойдет взрыв.

Раздобудьте и прочитайте эти дневники. Как он страдал от своей странной, нелепой страсти! Как мучился от того, что причиняет боль жене. Как отчаянно старался сохранить честь, срывался и восставал, грешил и каялся. И какое человеческое достоинство, в конце концов, он заложил в свою музыку. Современному человеку, привыкшему к торгашеской сексуальной амбивалентности, трудно даже вообразить всю деструктивную силу этой драмы.

Есть версия, что знаменитое финальное Адажио композитор написал непосредственно перед премьерой, когда ощутил, что сил бороться уже нет. Музыка, всегда стремящаяся к цельности, прошлась по нему, как строй солдат по мосту, — в ногу. И мост упал. Правда искусства, силясь выпрямить личность, ее же и разрушила. То, что произошло с Чайковским, задокументировано во многих источниках. Последние числа октября 1893 года. В Петербурге бушует эпидемия холеры. Чайковский с женой в ресторане. Разговор не вяжется, перерастает в ссору, жена плачет. Петр Ильич подзывает официанта и заказывает стакан сырой воды. Учитывая обстоятельства карантина, это равносильно самоубийству...

Финал Шестой симфонии заканчивается, несомненно, смертью. Отрывистые, затихающие пиццикатто виолончелей и контрабасов похожи на последние удары сердца. Но это не только смерть личности. Это — конец большой традиции, финал эпохи. Монархическая Россия была отпета душераздирающим Адажио. Наступала новая эра, распад которой был также предопределен.

Вот и падение нью-йоркских небоскребов происходило словно бы по сценариям самых кассовых голливудских фильмов. Страшная ирония. А еще говорят, нет пророка в своем Отечестве.