«Мы вступаем в эпоху мировой литературы, — говорил Гете своему литературному секретарю в 1827 году, — и каждый из нас должен теперь содействовать тому, чтобы ускорить появление этой эпохи». То было время, когда европейские литературы вошли в самый интенсивный диалог друг с другом. Литературный перевод становится одним из главных орудий. Романтизм, особенно немецкий, доводит его до неимоверного — информационного и эстетического — совершенства. Словом, в бурно развивающейся мировой цивилизации впервые зазвучал концерт едва ли не всех ее национальных литератур. Перевод стал рабочей партитурой того концерта, с каждым десятилетием захватывая все больше языков, персон, литературных направлений. «Переводчики — почтовые лошади просвещения» (Пушкин).

Звучала в том мировом хоре и украинская нота — увы, по большей части трагическая... Так называемая староукраинская литература предстает как нескончаемый «перевод» Ветхого и Нового Заветов в их основоположениях на «язык» и литературного, и другого поведения тогдашнего «автора»-читателя. Непременным в чтении и создании староукраинских текстов было знание древнееврейского, греческого и латыни. Переводы как бы усиливали благоговейное впечатление от того чтения. Сковорода-писатель — это прежде всего непрестанное, мастерское воспроизведение тех впечатлений. Вплоть до нескончаемого сковородинского цитирования Библии, необыкновенно искусного в своей уместности.

Новоукраинская литература тоже начинает с перевода. Только уже не священного, а посюстороннего, сугубо исторического опыта. И на совсем другой язык, уже народный. «Энеида» наизнанку Котляревского — гениальный народно-юмористический «перевод» римской имперской эпопеи о нескончаемой жертве человека государству. Украинская «Энеида» беспощадно пародирует торжественный обряд этого жертвоприношения. Вынужденно безгосударственный украинский этнос в полную силу своего, тогда еще неисчерпаемого словаря, посмеялся, среди прочего, над российской фетишизацией государства, принимавшей в ту пору гиперболические размеры.

Именно ввиду их Шевченко-переводчик и обращается снова, вослед Средневековью и барокко, к Библии. Преимущественно к «безгосударственному» ее пафосу. Точнее, к тем ее коллизиям и образам, где предстает духовный кризис государства, дерзнувшего отойти от Истины, а это одна из главных тем Ветхого Завета. При этом Шевченко рискнул соединить в своих переводах-парафразах то, что ни до него, ни затем никто уже не соединял: «славянский» с «народным». Получился лирический взрыв чрезвычайной силы. Однако украинский литературный перевод — продолжается. Скажем, Пантелеймон Кулиш усердно переводит и Святое Письмо, и лорда Байрона, многократно то Письмо оспаривавшего... Начиная с Ивана Франко, украинский перевод становится как бы постоянно действующим институтом национальной культуры. В 1920-х другой Кулиш, Микола, скажет об украинцах: «Нацiя дядькiв i перекладачiв». То есть селян и профессиональных литературных переводчиков...

Настала эпоха тридцатых. Шевченко и Франко посмертно сослали в их фальсифицированные, нагло и наглухо герметизированные от подлинной историко-литературной и другой реальности собрания сочинений. Одного Кулиша беспросветно запретили, другого — убили, да еще перед смертью свели с ума.

Наш земляк Юрий Олеша, искусный переводчик Леси Украинки и Ивана Франко, так обозначил свою многотрудную биографию: «С 1931-го с литературой для меня было покончено».

Это год, к которому Богдан Максимович Рыльский, сын поэта, относит первые свои воспоминания: он на руках у матери, пришедшей на свидание к отцу. В Лукьяновскую тюрьму. Спустя несколько лет уже в другой в тюрьме, в Бутырке, блистательного Миколу Зерова будут зверски пытать. Требуя «признаться» в том, что Максим Рыльский — «руководитель украинской национально-террористической организации».

Так что в известном смысле с украинской литературой тогда было действительно покончено. Вся ее дальнейшая история представляет собой что-то вроде записок-из-мертвого-дома. Но написанных под диктовку тюремщика, а не обнаженной писательской совести. А лучшее в этой литературе всегда напоминает о беглеце, случаем вырвавшемся из той тюрьмы. И ненадолго. Ввиду полицейско-критической погони. Вспомним судьбу молодой поэзии начала шестидесятых, жертв той беспощадной погони.

Вот в тех условиях украинское перо, словно стрелка компаса, качнувшись, обратилось к другому направлению — к мировой литературе. Украинское воспроизведениелучших ее страниц и становилось единственным способом украинского присутствия-участия в означенном всемирном литературном концерте, когда-то впервые услышанном Гете.

Но до чего же удивителен этот голос-из-хора... Раздавшийся здесь как бы из-под тюремного свода. Переводы Максима Рыльского, «удостоенные» сталинских премий. Но прежде всего — удостоенные своей необычайной эквивалентностью слову Пушкина и Мицкевича. Литературный трансферт в Украину поэтического «золотого запаса». А десятилетия спустя пренаивный вопрос московского критика: да зачем же нужно было переводить «Евгения Онегина» на украинский?

А чтобы сохранить украинский язык в том всемирном концерте. Других средств у полуказненной литературы уже не было.

...И вот когда Рыльский закончил свои сверхпереводы, на его стол лег удивительный украинский перевод «Фауста». Словно запоздавшая, но блестящая реплика украинской литературы на те гетевские слова — о «мировой литературе». Автор перевода — Микола Лукаш.

...Есть люди, отлично слышащие иностранные языки. «Микола Олексiйович» слышал решительно весь языковый лес Европы. Шум едва ли не всех деревьев того леса. Шелест их кроны и даже таинственный ток от самых их корней. Беспросветно «невыездной» полиглот из полиглотов, свободно вошедший в орден самых одаренных из них. . Но ведь кроме этого невероятного едва ли не во всем человеческом времени слуха на «чужие» языки, еще и потрясающий слух на поэзию — и вообще поэтику, — теми языками обустроенную.

Итак, «Фауст», «Декамерон», «Дон-Кихот», «Трагедия человека». Славянские, германские и романские поэты. Словом, «мировая литература» в украинской ее извозе, воссозданная единолично «Миколой Олексiйовичем». Разумеется, в сотрудничестве с украинским языком всех его возрастов и диалектов.

А рядом с ним, может быть, самым гениальным в истории мировой литературы переводчиком, — другой, Григорий Порфирович Кочур. Те же знания. Тот же слух на «свое» и «чужое», их удивительное совмещение в кочуровских переводах. Греческих, римских ли поэтов. Шекспира. Верлена. Томаса Стернса Элиота. Славянских поэтов среднеевропейского межвоенного литературного цветения.

«Сейчас мы вступаем в эпоху мировой литературы»... Но как же мешали этим и другим украинским мастерам перевода.

...Лукаш, в отчаянии сжигающий свои отвергнутые перепуганными «издателями» переводы мадьярских поэтов. Свирепая травля Кочура. Что ж, как говорил Шекспир, заговоривший у тех переводчиков по-украински, «грех на упавшем». И все же украинский перевод — Фермопилы украинской литературы ее самого трагического периода.