Международные корпорации уже почти победили. Для победы полной и окончательной им не хватает одной малости: до сих пор нельзя со стопроцентной гарантией предугадать реакцию человека на то или иное явление, предмет, идею. Пиарщикам знаком этот казус: буквально все просчитано, пипл должен, просто-таки обязан хавать то, что ему впаривают, но почему-то вдруг выясняется, что у пипла изжога, отравление, понос. Пипл почему-то не хочет есть то, что мечтала ему скормить мама-реклама. Ну, ничего. Я думаю, очень скоро специальные хитрые машины придут на помощь большому бизнесу, все наши рецепторы вплоть до обонятельных занесут в огромный архив, перемешают, выведут среднестатистический приговор — и тогда нам всем уж точно хана. Возможно, до часа «Х» осталось совсем немного. Но пока, пользуясь случаем, я хотел бы немного испортить настроение воротилам крупнейших музыкальных лейблов с их упырями и клонами типа бритни, рикки и пр. Сезария Эвора, босая грустная женщина лет шестидесяти с хвостиком, сделала так, что ее полюбили во всем мире — без глянцевых атак, без секса и крови и многомиллионных вливаний в «проект».

Потому что Сезария, как я уже сказал, не певица и не поп-звезда, хотя ее знают миллионы. Она просто пожилая женщина лет шестидесяти с хвостиком, с грустными глазами...

Ее родина — острова Зеленого Мыса (нынешнее название — Кабо-Верде). Это где-то между Африкой и Бразилией. Она начала свою карьеру, когда звезды шоу-бизнеса обычно выходят на пенсию. Долгие годы Сезария пела у себя на кухне, что, впрочем, не удивительно: многие женщины в той местности поют, а Сезария к тому же когда-то работала певицей в портовом клубе. У нее уже тогда болели ноги, ходит Сезария очень медленно. Так же и ее песни: с трудом перекатываются с ноги на ногу, и такое блаженство, когда можно присесть, и гудят, отзываясь в спине, ее долгие песни, которые почему-то называются морны. Я бы лично назвал этот стиль — по аналогии с «босса-новой» — «боса-нога»: просто потому, что на сцену Сезария всегда выходит босая. Не по бедности, конечно, просто у них, в Кабо-Верде, так принято.

Зеленомысское наречие, на котором она поет, — это гремучая смесь португальского с французским. На этом языке ругаются пьяные моряки всех стран, наверняка. И еще на этом наречии, вероятно, зеленомысские парни уговаривают местных девушек не идти сегодня ночью домой, а, наоборот, идти совсем в другое место. И девушки, вероятно, на том же наречии, дают ответ: мол, так уж и быть, Педро, но смотри мне... А, может быть, и «н-нет, Педро...» И тогда Педро напивается в портовом кабаке, и кому-то не поздоровится ближе к утру, когда посетители таверны обычно расходятся по домам... К чему это я? К тому, что даже один талантливый человек способен сделать свой язык известным, престижным, популярным — каким бы ни был маленьким народ, говорящий на нем, какой бы маленькой ни была страна, откуда ты родом. Сезария в одиночку сделала язык этой забытой всеми страны известным на весь мир — исключительно при помощи одного только голоса, пятнадцати вышедших по всему миру своих пластинок, при помощи одних только своих гортанных и уставших от работы песен.

Как ей это удалось? Почему, когда вокруг столько маленьких, юрких, симпатичных простушек, которые могут и так, и эдак, и по-французски, и по-испански, и всеми частями тела, и, наконец, самим телом...

Непонятно.

Но и новые русские, и старые англичане, и американские женщины без признаков возраста одинаково хорошо понимают почему-то, о чем идет речь в этих песнях на редком наречии, и никакие юные вертихвостки рядом не стояли по степени привязанности публики к Эворе. И диски ее идут нарасхват, и слушаются все без исключения песни этой немолодой женщины, которой около шестидесяти с... ну, и так далее.

А знаете, несмотря на все ее смущение, ей ведь абсолютно уже все равно, полюбят ее или нет. Ей бы внуков нянчить, рассказывать им легенды и сказки из жизни Кабо-Верде: придет серенький волчок... ну, или я не знаю... прискачет какая-нибудь серая антилопа, и укусит за бочок, ай-яй-яй-яй... Да она просто жалуется — на то, что болят ноги, на то, что дети разъехались, на то, что один сплошной гул моря, — это единственная музыка тех мест, что жизнь вот так и прошла, и ваша, между прочим, тоже пройдет, и только эта оглушительная тишина останется. Не верьте, когда Эдит Пиаф или Марлен Дитрих поют что-то вроде «ни о чем не жалею». Ей, Сезарии, тоже есть о чем жалеть. Но иногда именно эта жалость, выходя на поверхность, приобретает свойства простой и верной истины, и эти песни уже способны пожалеть нас — с виду таких сильных, беспощадных и уверенных в себе.

Вот она и не поет даже, а попросту жалеет своих слушателей, и своим гулко-глухим дребезжащим голосом рассказывает нам утешительные и поучительные истории, как своим внукам.

И тогда вдруг, после этих песен, становится хорошо и спокойно. Почему — этого вам никто не расскажет. Каждый из нас считает, что он обладает эксклюзивным рецептом приготовления радости из ничего, и поэтому тщательно скрывает рецепт от других. А Сезарии, как я уже сказал, скрывать нечего и не от кого. Она-то знает, что рецепт всего один.

Потому что ей уже шестьдесят с хвостиком, и у нее грустные глаза.

В аэропортах Сезария каждый раз, зажав в зубах паспорт, несколько раз проходит через «рамку» на таможне — звенят ее золотые украшения. Без них уважающая себя африканка в гости не ходит. Еще она, отдыхая, обязательно выкуривает на сцене папироску — чтобы зрители чувствовали себя как дома.

В Москве ее, надо признаться, несколько заиграли, и я даже не стал бы обвинять огульно ушлых продюсеров, которые, допустим, хотели на Сезарии разбогатеть. Возможно, они тоже, попав под ее бесконечное обаяние, решили... как бы это сказать... спроецировать это обаяние на широкий экран. В результате Сезария успела выступить в Москве даже в «Олимпийском», куда набилась уйма народу. Тысяч восемнадцать, кажется. В Киеве она пела во дворце «Украина». Мест там поменьше, но все равно, может, не надо было этого делать. Ведь нарушили пропорцию, зачем пить коньяк ведрами, спрашивается?

На ее концертах не надо толпиться. Ее надо просто разок услышать в каком-нибудь маленьком и, желательно, злачном месте. Тихонько, бочком, протиснуться в помещение, пробраться между потных танцующих пар к барной стойке, прислониться к ней и замереть, дослушать до конца одну песню, и выйти, пошатываясь, вон. Чтобы потом всю жизнь безуспешно пытаться повторить этот мотив, постоянно бубня его под нос, и, в результате, так никогда и не сумев его повторить... Это и будет самое точное, самое правильное и эстетически выверенное впечатление от Сезарии Эворы. Немолодой босой женщины лет шестидесяти с хвостиком, с грустными глазами.