В июньской Венеции стоит нестерпимая жара, подобной которой старожилы не припомнят последнее полстолетие. На термометр страшно взглянуть. Туристы, упрямо ползущие по узким улочкам, затопляющие площадь Сан-Марко, теснящиеся на палубах пассажирских катерков (их здесь называют вапаретто), абонирующие за 100 долл. в час гондолы с загорелыми гребцами и — за дополнительную плату — аккордеонистами, имеющими в репертуаре даже советские мелодии (богатая все же страна — Россия, знакомую речь в Венеции слышишь едва ли не чаще, чем итальянскую), выглядят слегка осовело. Еще пришибленнее кажется многотысячная мировая арт-тусовка, собравшаяся в Венеции на открытие самой знаменитой выставки визуальных искусств. С героическим стоицизмом она преодолевает гектары основной экспозиции в Арсенале, толпится в национальных павильонах, расположенных в садах Джардини, выбиваясь из сил, рыщет по городу в поисках музеев, церквей и палаццо, приютивших десятки художественных проектов. Мучение должно быть вознаграждено: именно на здешнем биеннале диктуется мировая художественная мода, здесь устанавливаются критерии, фиксируются тенденции, апробируются свежие идеи и принципы галерейного экспонирования, подтверждаются репутации и зажигаются новые арт-имена. Потому-то и стремятся художники «засветиться» на биеннале, потому-то съезжается сюда на открытие арт-элита — ведущие кураторы и функционеры, потому-то аккредитованы здесь сотни журналистов. Собственно, столпотворение в выставочных залах и павильонах наблюдается именно в первые дни биеннале; уже наутро после открытия и в Арсенале, и национальных павильонах толпа не кишит: экспозиция до ноября стала просто одним из туристических объектов, а рядовой турист, купив на набережной Гранд-канала соломенную шляпу, а в сувенирной лавке — карнавальную маску и безделушку из моренского стекла, вряд ли решит истязать себя огромными порциями трудно усваиваемого, а зачастую и просто мало аппетитного современного искусства. Тем более в Венеции, где классика подстерегает тебя, без всякого преувеличения, на каждом шагу, только успевай головой вертеть да не лениться заходить хотя бы в каждую церковь, где вся территория города — фактически невероятной, убийственной красоты огромный музей и где в каждое мгновение всей кожей, не говоря уже о других органах, осознаешь тщетность любых современных художественных потуг и фантазий превзойти это великолепие. Соревнование новаторства и старины здесь изначально бессмысленно, что, конечно, никак не принижает нынешних мастеров, а лишь оправдывает туристов, выбирающих для паломничества нетленное, а не преходящее.

Не знаю, думал ли об этом новый куратор Венецианского биеннале Франческо Бонами, но самим названием — лозунгом — паролем — кредо нынешней основной экспозиции — «Мечты и конфликты. Диктатура зрителя» — он, кажется, заявлял попытку если не снять, то, по крайней мере, амортизировать априорно существующее между местом и содержанием этой знаменитой художественной импрезы противоречие. Есть тут, конечно, и какой-то дезертирский, капитулянтский подтекст. Известно ведь, что современное искусство с классическим вроде бы и не думает тягаться. Речь, естественно, идет не об общей духовной деградации человеческой популяции, тут уж ничего не попишешь, жуй свои пластмассовые чипсы с неясно угадываемым привкусом сыра или бекона — и смотри в телевизор. Просто для современного художника (актуального, как у нас говорят) момент зрительского удовольствия — дело, в сущности, десятое. Артефакт, знаете ли, должен не столько приносить радость, услаждать глаз или возвышать душу (Боже, какая пошлость; виноват, больше не буду), сколько провоцировать мысль, шокировать, встряхивать, окунать носом, а что, и в дерьмо (на прошлом биеннале некий итальянский художник раздавал симпатичные баночки вроде тех, в которых продаются соленые орешки, зритель дергал колечко, а там — эксклюзивные авторские какашки; увидев подобные жестянки в этот раз, умудренные арт-критики тащили их откупоривать в туалет, к их вящему разочарованию, внутри оказались заурядные пресс-релиз и мини-диск одной из акций). Художник потому-то и считается современным, что менторски, иногда и с издевкой, указывает обывателю на то, чего он, равнодушный тюфяк, видеть не хочет. К примеру, кровь. Ага, нос воротите, ищете нашатырь. А мясо жрете! В индонезийском павильоне на нынешнем биеннале демонстрируется видео — убийство на бойне коровы. Когда ей отрубают голову, художник подскакивает к хлещущей струе крови с холстом... Картины, написанные таким более чем экстравагантным способом, вывешены в соседнем зале. Рядом автор, на первый взгляд, вполне вменяемый, раздает визитки. Много есть в мире безобразий, о которых знают современные художники. Насилие, расовая сегрегация, дискриминация отдельных этнических и социальных групп, притеснение женщин, агрессия медиа, загаженная окружающая среда. Тупость обывателей, в конце концов. Обо всем этом неустанно, непрерывно, яростно рассказывают современные художники. Рассказывают так давно, что сами утомились от своего гнева и пыла.

Франческо Бонами, призвавший себе в подмогу еще нескольких кураторов, не то что бы этому воспротивился, нет, призвал трезво взглянуть на ситуацию. Ведь художники все более изощренно, всеми мыслимыми средствами и способами (видео, фото, компьютерные технологии, анимация, инсталляции, объекты) твердят неразумному миру о том, какой он скверный, а толку — пшик, никакого прогресса в сторону гуманизма — имперские бомбы падают, террористы вконец распоясались, классовая, гендерная и расовая ненависть возрастают, несмотря на бурно объявленную политкорректность (а, возможно, и благодаря ей), природа содрогается от встречи с человеком, а он — от встречи с самим собой.

Да, видимо, и самому преданному почитателю современного искусства все эти ужасы основательно обрыдли. Может, попробуем сформулировать новую конвенцию, станем мягче и пушистее, добрее и понятнее — и публика к нам потянется, оценив наше смиренное благородство? Повторю, я не ручаюсь, что ход мыслей нынешнего куратора главной экспозиции биеннале был именно таков, могу лишь свидетельствовать, что он попал впросак. Начнем того, что далеко не все участники, похоже, готовы и согласны принять «диктатуру зрителя». Во-первых, многих из них продолжают — искренне или конъюнктурно, вопрос другой, — возбуждать различные изъяны и язвы человечества, все та же пресловутая социальная тематика. Иной раз, кстати, им удается высказаться весьма жестко, сердито и лаконично. Скажу сразу, что по-настоящему сильных работ в главной экспозиции (а там представлено, между прочим, более 350 художников) не так-то и много. Еще меньше — отчетливых, где позиция и пафос автора убедительны и ясны без дополнительных комментариев. Как, к примеру, в инсталляции француза Кадера Атиа (очевидно, араба по происхождению, добавлю, что азиатская и африканская составляющие в основных проектах нынешнего Венецианского биеннале сильны, как никогда; целые громадные зоны отведены арабскому и юго-восточному современному искусству; это, очевидно, еще и политический жест устроителей, рискнувших показать Азию без всякой туристической экзотики, иной раз — документально грубо). Так вот, работа Кадера Атиа называется «Машина мечты». У торгового автомата застыл манекен смуглого юноши. Что же предлагает ему в качестве воплощенной вожделенной грезы современная цивилизация за монету, которую он опустит в щель? Алкоголь, шприц, упаковку транквилизатора, кредитную карточку, презервативы, суп в концентрате, американский паспорт. Ах, да, еще пластиковую бутылку кока-колы с этикеткой на арабском языке. Предложение, очевидно, распространяется на все человечество: понятная для каждой этнической группы этикетка гарантирована. Люди давно порабощены, но предпочитают об этом не задумываться. Им полезно, вероятно, увидеть одну из лучших национальных экспозиций биеннале — видеопроект израильтянина Мишеля Ровнера: мы там отождествлены с микробами, в лабораторных пробирках копошится бессмысленная человеческая масса, крохотные человечки то растекаются струйками, то снова слепляются в подвижный черный комок. Ответственны ли они за свое будущее, способны ли осознать результат сегодняшних действий? Или обречены вечно и безысходно крутить «Жернова времени»?

«Жернова времени» — название украинской экспозиции на нынешнем биеннале. Представляет ее Виктор Сидоренко, умный художник и великолепный организатор. Опытный мастер и функционер. Подозреваю, что кто-то готов обнаружить в этом упоминании творческих и административных талантов нашего автора издевательский подтекст. Соединяю я их, конечно, сознательно, но ехидничать отнюдь не намерен. Все же надо быть реалистами: мы живем в Украине, а не в Испании (художник Сантьяго Сиерра радикально перегородил вход в национальный павильон этой страны кирпичной стеной, навалив по бокам груды мусора, избрав в общении с публикой конфликт, а не потачки ее мечтам), Британии (она предоставила свой павильон чернокожему эмигранту Крису Офили, ставшему мировой звездой благодаря инсталляциям со слоновьим навозом, а в Венеции ограничившемуся декоративными картинками, выложенными из красного и зеленого бисера), Австралии (один из самых резонансных и эффектных проектов нынешнего биеннале — «Мы — семья» Патриции Пиччинини — представляет целый выводок мягких скульптур пугающе натуралистичных мутантов), Дании (павильон этой страны заполнен причудливыми зеркально-металлическими объектами Олафура Элиассона) или Исландии (лучшая, на мой взгляд, национальная экспозиция, соединившая хай-тековское техническое совершенство и минимализм с предельной чувственностью и человечностью высказывания, — «Архив исчезающей воды»: со стеллажа ты выдвигаешь огромную раму со слайдом того или иного исландского водопада, и он отзывается тебе собственным голосом, сравнивай и наслаждайся). У нас на открытии румяный чиновник зачитывает приветствие президента и ничтоже сумнящеся провозглашает, что огромное значение украинской экспозиции состоит в том, «что мы можем перманентно до ноября посещать Венецию». У нас, в отличие от других стран, нет даже пресс-релиза, а выпущенный к экспозиции буклет носит мемориально-патетический характер. Иные мало заметные, как и мы, в мировом политическом раскладе государства пытаются с помощью экспозиции на биеннале рассказать о себе, своем искусстве, своей самобытности. У нас в этом смысле — молчок. Герметичность с апломбом. Но будем, повторю, трезвы и справедливы. Да, конкурс был почти фиктивный и победил в нем секретарь Союза художников, но ведь сам проект не постыдный. Да, он чересчур рационален и стремится всем угодить (тут тебе и ссылки на «Тайную вечерю», и на тоталитаризм), но ведь и смысл, что редкость, увы, на Венецианском биеннале, в нем какой-никакой присутствует, и схема его реализации неким условным стандартам соответствует (к картине Виктора Сидоренко прилагается загадочный объект — синяя призма, пусть скромно, но добавлена фотодокументация, наконец, есть очень классное видео, правда, сняли его Олесь Санин и Сергей Михальчук, а звуково изысканно аранжировала Алла Загайкевич, но идея-то в основе лежала авторско-кураторская; в конце концов, если кому-то из зрителей попадет в руки буклет, он узнает и о «видео группе», как не совсем грамотно там написано). У нас в разговорах об участии в Венецианском биеннале слишком часто проскальзывают патриотические фразы, и это настораживает, как, впрочем, любая ура-риторика. На самом деле, пока украинская экспозиция здесь — воплощение чьей-то личной воли и амбиций, а не ответственная презентация государства. По счастью или несчастью, это уж с какой стороны посмотреть, «Жернова времени» показываются в одном помещении с экспозицией Сингапура. Благодаря массированной рекламе по всей Венеции, огромному баннеру на здании, тысячам листовок, сопровождающим эту презентацию азиатского города-государства, какие-то зрители и к нам наведаются. Но важно уяснить и то, в чем Сингапур нам не поможет: достоинство, честность, открытость, патриотизм, в конце концов, надо иметь собственные. Их ни в Сингапуре, ни где бы то ни было еще не одолжишь.

Еще раз повторю: Украина представлена крепким, достойным проектом. Впрочем, в разных экспозициях биеннале можно обнаружить еще нескольких наших бывших и нынешних соотечественников. Харьковчанину Сергею Браткову отдан целый этаж российского павильона в садах Джардини. Вся экспозиция, куражная, энергичная, мажорная, названа «Возвращение художника». Три верхних зала павильона занимают работы нынешних моднейших российских живописцев Константина Звездочетова (он создал серию современных «Московских типов» в духе журнала «Крокодил» хрущевских времен), Валерия Кошлякова (на гигантских листах гофрированного картона передавшего уныние неких древних руин) и дуэта Александра Виноградова и Владимира Дубосарского (их полото-фреска «Под водой» исполнено дискотечного оптимизма советских 70-х). А Братков, в свою очередь, изготовил фотомедальоны своих коллег в характерном для себя ироничном духе. Снова в Венеции и знаменитый уроженец Киева Олег Кулик. Теперь он один из главных персонажей едва ли не самой пафосной и дорогой экспозиции «Генерация «Абсолют». Бывший скандалист уже не притворяется собакой и не пытается укусить за лодыжки стаями бродящих по арендованным элитной водкой залам толстосумов, а выставляет собственноручно изготовленные восковые фигуры — атлетичной теннисистки, соблазнительной мулатки (похожей на Наоми Кемпбелл) и певицы Бьорк в роли Сельмы из триеровской «Танцующей в темноте» (с петлей на шее). В основной экспозиции биеннале фигурирует и работа бывшего одессита Юрия Лейдермана — эскимосы напевают мелодию вагнеровского «Полета валькирий», к этим листам бумаги с изображениями северян и пришпиленными к их нарисованным ушам натуральными наушниками прилагается концептуальное, политически корректное объяснение, но выглядит инсталляция как материализованный анекдот о чукчах. Наконец, в рамках биеннале проходит персональная выставка «отца русского концептуализма» родом из Днепропетровска Ильи Кабакова, который в соавторстве с женой Эмилией представляет превосходный проект «Где наше место?». Пожалуй, эта экспозиция — одно из главных событий в нынешней Венеции. Все же, как ни наивно и отстало это прозвучит, художник должен иметь не только пальцы, которыми он держит мастихин, резец, фотоаппарат или видеокамеру и из которых он периодически высасывает концепции, но и что-то за душой — память, нежность, человечность. К проекту, не сомневайтесь, тоже прилагается, как принято, текст, где объясняется, как парадоксально можно схлестнуть старое и новое искусство. «Новое» в экспозиции — по-видимому, торчащие из-под потолка исполинские ноги в штиблетах, совершенно балаганные, ярмарочные. А на стенах — сотни фотографий страны, в которой родился Кабаков, его жена и многие из нас. Каждый документальный снимок — заряженный надеждой — сопровождает лирический текст о любви, частной, интимной любви неких мужчины и женщины. Изображение и текст существуют совершенно автономно, их объединяет только трепетная лирика. Угнетаемый советским режимом Кабаков вспоминает родину без малейшей желчи, родина для него — выдающиеся музыканты, артисты, спортсмены, ученые (есть на снимках, в частности, Олег Блохин и Николай Амосов) и обычные люди, не выбирающие историю, но умеющие в ней жить, радоваться, растить детей, прилежно выполнять поручение не партии и правительства, но Бога, неизвестно зачем пославшего их узнать все тяготы мира. Последнее фото экспозиции — кадр из «Покаяния» Абуладзе: почти засыпанная землей пара с устремленными в небо взглядами. Где наше место?

Много предложений назад, говоря о том, почему главному куратору Венецианского биеннале Франческо Бонами не удалось, на мой взгляд, создать в Арсенале сильную экспозицию, я употребил вводное слово «во-первых». Пора, видимо, сказать и «во-вторых». Итак, во-первых, хорошего художника, даже предложив ему такую расплывчатую тему для творчества, как «Мечты и конфликты», нельзя принудить отказаться от социальной задиристости. Во-вторых, ему нельзя запретить самовыражаться, отчубучивать свои фокусы и эгоистически демонстрировать свое мастерство. Пришло время, наконец, объяснить заголовок. Он выражает наибанальнейшее общее место. В любом репортаже о Венецианском биеннале вы обязательно встретите фразу, что это событие для художников — все равно, что Олимпийские игры для спортсменов, а само мероприятие смахивает на ВДНХ, выставку достижений... вот только чего? Национальных художников? Наглых хулиганов? Находчивых хитрецов? Напористых хватов? Новой харизмы? Господи, да чего угодно, лишь бы не бездарного желания угодить, тупого репродуцирования тривиальностей, жалкого позерства, равнодушной пустоты. И общей для всех идеологии.

Первый раз я попал в Арсенал, когда выставку заканчивали монтировать и еще не развесили все указатели. Одолев километр искусства, исследовав десятки инсталляций и образчиков видео-арта, я надолго застрял в «азиатской зоне», где беспрерывно звучал штраусовский вальс и периодически оглашал помещение чей-то артистический вопль, и понял, что сейчас сойду с ума. Я выбрался наружу и пошел вглубь Арсенала, пока, наконец, не решился заглянуть еще в одно из его строений. Там было куда спокойнее. Там стояли громадные диваны, обтянутые красной кожей, и живописно были разбросаны кожаные же подушки. Что это? Артефакт? Комната отдыха? Реклама спонсоров? Я двинулся дальше. Казалось, что я иду по складу, с которого то ли не успели вывезти стройматериалы, то ли проводят презентацию мебели и туристических фирм. На огромных экранах мелькали виды Бейрута, в одном углу на полу беспорядочно были расставлены стаканы и капала вода, в длиннющем ящике плескалась какая-то вязкая масса. Более обезличенного искусства (а оказалось, что и это артефакты) трудно себе было вообразить. Но главное потрясение было впереди. Оно называлось «Станция Утопия». При входе в нее гигантский транспарант патетически взывал: «Посмотри на мир, прежде чем покинуть его». Именно здесь желанная диктатура зрителя становилась абсолютной и окончательно пошлой, и больше не было конфликтов, и все мечты сбывались. Потому что нет заветнее и пошлее зрительской мечты, чем, хлопнув художника по плечу, крякнуть: «Да я и сам так сумею». Зритель мог даже больше. Он мог не глазеть на разобранный автомобиль, а нестись в собственном и даже разбить его. Он мог не смотреть на рассыпанный по полу картофель, а заказать его порцию в ближайшем кафе. Он мог не вползать в игрушечные часовенки, а пойти помолиться в настоящий храм. И значок от Йоко Оно «Представь мир» был для него не более, чем сувениром. Потому что его собственный мир был интереснее, богаче, веселее и драматичнее мечты, которую придумали ему художники.

Я вышел из последнего зала и оказался на лужайке, где живописно стояло, валялось на траве, жевало, пило, курило, принимало позы, хохотало, пребывая в полнейшем восторге и умилении от себя, мировое художественное сообщество.

Чувствуя некоторое смущение, я присоединился.