Двенадцатого июня во Франции начались выпускные экзамены. На бакалавра. Первое испытание — философия. В этом году к нервным переживаниям школьников прибавились еще и подозрения, будут ли эти экзамены вообще проводиться. Учителя говорят: мы вам не враги. Мы не звери, говорят они. (Хотя учитель не может не быть зверем по определению. Ну да это так. Вопрос стиля. Ладно.) Мы будем принимать экзамены. Хоть нам это и неприятно, потому что вы хотите лишить нас надежды на скорую пенсию. Реформа мучает их всех. Не только учеников, но и сантехников. Потому что во Франции изменяется не только пенсионное законодательство. А все. Практически все.

В чем тут суть? Правительству не хватает денег. А стране — рабочих рук. Поэтому надо поднять планку пенсионного возраста, увеличить трудовой стаж. А вспомогательные службы передать в ведение муниципалитетов. Чтобы школьный сантехник получал деньги не из государственной казны, а из местной. Французам это не нравится. Им вообще много чего там не нравится. Поэтому они бастуют. Они вообще любят отдыхать. Очень любят. А забастовка — это способ единения, когда рабочие разногласия и социальная несовместимость отходят на второй план, давая дорогу простому и человеческому чувству — ненависти к общему, коллективному врагу.

Люди во Франции очень активно ходят на демонстрации. Всей семьей. Друзья и товарищи тоже сопровождают вас на митинге. Вы чувствуете родное, братское плечо. Вы можете на него опереться в случае опасности. Чувство единения подобно эйфории, демонстрация — это социальный оргазм, который сотрясает тело толпы. Поэтому неудивительно, что предводители профсоюзов всегда преувеличивают количество участников демонстраций: им лестно сознавать, что они управляют такой массой людей, каждый из которых в другое время может оскорбить тебя, толкнуть в переполненной электричке. Хочется, чтобы их было как можно больше.

На прошлой неделе во Франции не работало едва ли не две трети пассажирского транспорта. На вокзалах образовывались давки. На трассах были трехсоткилометровые пробки. Потому что активисты перекрыли дороги. В тщетном, проповедническом раже, желании завлечь на свою сторону новых приверженцев. Совали листовки в окна автомобилей. Вели разъяснительную работу. В основном это были мужчины. Никто не хотел с ними заедаться. Разве что отъезжая, материли их от всего сердца за то, что их заставили торчать на солнцепеке на трассе.

Несколько дней назад внешне малоприятный, пузатый премьер-министр Франции Жан-Пьер Раффарен выступал перед своими сторонниками. Он рассказывал какой-то анекдот из жизни Черчилля, и как раз, когда на словах «и тогда рабочий сказал Черчиллю» взмахнул указательным пальцем, в зале погас свет. Эта темнота, столь стремительно хлынувшая в зал (саботаж, никто в этом не сомневается, хотя и во Франции случаются аварии), была своеобразным магическим знаком: и ночь спустилась на королевство, и тьма окутала его, и рабочий, спрашивавший что-то у Черчилля, восстал во всей своей революционной мощи, могучей дланью указав правительству, что оно ничего не может сделать без того, кого оно постоянно урезает в правах. Без простого человека. Я говорю о простом человеке. Об эмигранте. Скорее всего, африканце или арабе. Именно они занимают нижние ступени в общественной лестнице. (В Бельгии, кстати, водители ночного транспорта тоже забастовали — в основном это турки или выходцы из Африки.) Раффарен, однако, продолжал говорить в темноте. Его прорвало. Он сделал то, что не решается делать ни один политик, если он не Жириновский или не Ле Пен. Премьер-министр сказал то, что думает. Что думают многие, но боятся произнести вслух. «Социалисты больше думают об интересах партии, чем об интересах родины». Это был каламбур. Во французском языке партию от родины отличает только расположение двух букв. Премьер-министр изрек истину. Потому что было темно. И он не видел глаз зала. Но он сказал сущую правду. Впервые на официальном уровне было провозглашено, что социализм не думает о родине, путаясь в интересах нескольких людей.

Когда Жеспен стал премьер-министром, а социалисты набрали большинство в парламенте после спровоцированных президентом необдуманных и поспешных выборов, социалисты вознеслись на Олимп, забыв, что они не боги. Им повезло. Так легла карта. Но они забыли об этом, доламывая дрожащую экономику, пошатнув ее основы, сократив рабочую неделю до тридцати шести часов (что автоматически привело к тому, что владельцам предприятий постоянно приходилось платить за перевыполнение рабочими этой нормы), они сдержали пенсионное законодательство в рамках, не позволяющих стране нормально существовать. Они заложили бомбу замедленного действия в надежде на свою победу на следующих выборах. Но надорвались. Они не думали, что проиграют выборы. Они не учли, что везет не всегда. И ничего не сделали, чтобы им повезло снова. Социализм вытошнило из французского организма. Второе место в президентской гонке занял Ле Пен. Правый. Жесткий. Реформы, которые сейчас проводит правительство Ширака, — между прочим, практически плод его ума. Просто облеченный в другие слова. Там, где у Ле Пена подозревают шовинизм, у Ширака — заботу о прочности государственной границы и борьбу с нелегальными эмигрантами для их же пользы — их ведь здесь эксплуатируют, они ведь тут в сексуальном рабстве. Когда Ле Пен говорит о том, что с преступностью следует бороться жестче и расширять тюрьмы, у всех интеллектуалов сводит скулы от омерзения: «Фи, тоталитарщина. Нацистским духом пахнет». Та же идея в устах Ширака — уже укрепление законности и улучшение правоохранительного климата в стране. (Наибольшее число голосов Ле Пен получил в Бельфоре, тот еще город, скажу я вам, там находится единственный на всю Францию завод, производящий локомотивы, поэтому тут много арабов, работа тяжелая, ручная, больше никто не идет, ограбить могут прямо перед супермаркетом, средь бела дня могут угнать машину, а то и ножичком почесать тонкую и нежную французскую кожицу.) Социализм, по сути своей, тоже дружески относится к реформам пенитенциарной системы, потому что видит в этом ресурсы борьбы за улучшение условий человеческого существования.

Социалисты взъерепенились из-за этой реплики премьер-министра («они больше любят партию, чем родину»), они потребовали извинений, действительно подтвердив, что любят себя больше, чем родину. Раффарен не стал извиняться. У него в парламенте большинство. Он может себе это позволить. К тому же он прав. Прав, что социалисты хотят лишь одного — затянуть процесс переговоров и рассмотрения законопроекта на как можно больший срок, потому что у них нет контраргументов, им нечего предложить. Эта пенсионная реформа, ужесточающая нормы, рождена их глупыми действиями. Так же, как и нынешние демонстрации и забастовки. Никто не объясняет, похоже, рабочим, что если они не согласятся работать на два года дольше, то и пенсию, возможно, будут получать нерегулярно, потому что их страна станет банкротом. Во Франции настанет дефолт.

Законодательные нормы могут быть паршивыми в разных странах по-разному. Отличие лишь в том, как они выполняются. Можно принимать закон, а потом подзаконными актами полностью извращать его суть; это очень легко делать: вводить льготы, нормы, облегчающие положение на время кризиса, по-всякому вешать лапшу на уши обывателю, не понимающему, почему при таком удачно скроенном для простого человека законодательном поле он чувствует себя полным ничтожеством в своем государстве. А можно честно говорить, что придется напрячься, чтобы выжить. Что путь выздоровления — в ужесточении режима. Что только аскеза и труд в состоянии вывести экономику из кризиса. Потому что Франция находится в большой передряге. Она должна попытаться восстановить порядок, который расшатали социалисты. Начали они делать это давно. В тридцатых.

Именно 30-е годы социалисты припомнили в связи со словами премьер-министра, таки-де фразы достойны самого Гитлера. Деликатно умолчав, что Гитлер пришел к власти именно из-за бездарности социалистов и что именно из-за трусости социалистов немцы с такой легкостью оккупировали Францию в 1939-м.

Сегодня они провоцируют массовые волнения. На улицах начались мелкие заварушки. Были построены небольшие баррикады. Загорелись революционные костерки. Но никто не попал в больницу. Никому не проломили череп. В обезьянники замели только шестьдесят пять человек. Мелочь для тридцатитысячной демонстрации.

Они немного испугались, демонстранты. Во Франции сейчас очень жесткие министры. Профсоюзы поплыли. Раффарен предлагает не платить рабочим зарплату за время, проведенное на демонстрациях и забастовках. Министр внутренних дел Саркози на робкую угрозу учителей сорвать выпускные экзамены нежно, будто журя нерадивого ученика, предупредил, что полиция и армия не позволят. Просто разгонят демонстрацию и все. И дефолт.

Почему антиглобалисты боятся проводить акции в Москве? Вопрос риторический. Потому что они хотят жить. Только лимоновцам хватает смелости и бесшабашного идиотизма лезть в петлю российского правосудия. Если бы демонстрации, подобные тем, что проходили во Франции, проводились бы у нас, то ничего бы у них не получилось. Им бы отбили почки демократизаторами. Они бы плакали от «черемухи». Они бы все сдохли. Несогласные.

Это большая проблема, когда в стране сдается единый экзамен. Мы тоже к этому придем. Если ты не сдал философию сегодня, следующая попытка предоставится тебе только в сентябре. Школа будет уже вроде бы и позади, а в институт поступить ты не успеешь. Год будет проведен зря. Дефолт.

Почему-то считается, что все должно идти в сторону уменьшения, если речь идет об обязанностях, и в сторону увеличения, когда мы говорим о правах. Почему-то кощунственным считается продлевать трудовой стаж, когда удлиняется продолжительность жизни. Человек — ленивое животное.

Что не мешает ему сдавать экзамены по философии.

Которая никому на хрен не нужна.

Как и многое другое в этом мире.