Историографию «станиславского феномена» долгие годы преследовал своеобразный комплекс неполноценности. Во-первых, постоянно возникали проблемы с его социокультурным статусом, когда каждый из участников этого литературного конгломерата вел персональные бои за историю «рiдного краю», стараясь создать собственную концепцию метафизического краеведения. Иными словами, сотворить миф антитоталитарного порядка и федеративного образца.

С другой стороны, станиславские философы-экзегеты никак не могли найти достаточных аргументов, которые позволили бы уравнять в правах историографический и естественно-научный методы поиска истины в литературе. В итоге сошлись на том, что специфика «станиславской» историографии состоит в описании (а не в объяснении) уникальных событий австро-венгерского прошлого и связанных с этим постмодерных рефлексий, девиаций и перверзий во сне и наяву.

Однако с изданием МУЭАЛ Ешкилева — Андруховича выяснилось, что современной науки о литературе не существует, ибо настоящее описание, как и история, не знает таких уникальных событий, которые нельзя было бы вывести из присущих им универсальных законов. И все призадумались над романами Андруховича и Издрыка. Ведь если мы не столь снисходительны, чтобы позволить нашим экзегетам бессовестно пользоваться рычагами псевдоистории и по-своему живописать в своих опусах похождения исторических персонажей в тот момент, когда они совершают свои выдающиеся деяния, как можно быть уверенным, что их описания обладают хоть каким-либо правдоподобием?

И тогда в литературу пришел Тарас Прохасько, подсказавший в своем романе «Непростi» простой выход из этого умственного тупика под названием «герменевтика ландшафта». Он предложил использовать обыкновенный «исторический нарратив», замечательное свойство которого состоит, в частности, в том, что он не только описывает, но и объясняет одни минувшие события (война 1914 года) с точки зрения других прошедших событий (война 1939 года), которые, в свою очередь, являются историей для третьих (война 1950-х годов). Вот если бы в свое время послушались героя романа Прохасько и правильно расставили снайперов, то не проиграли бы «балконную войну» во Львове в 1939 году и не лишились бы ЗУНР!

Ведь в основе герменевтики ландшафта лежит особое, пространственное его «прочтение». В романе Прохасько это сакральная география Украинских Карпат, а именно — курортный городок Яловец, что между Белой и Черной Тисой, где и разворачивается гуцульский эпос начала минувшего столетия. Топонимикой вполне можно обойтись, как считает автор, а местность порой бывает покруче любого сюжета. «Iнодi варто заговорити самими назвами у правильнiй послiдовностi, щоб назавжди оволодiти найцiкавiшою iсторiєю, яка триматиме сильнiше, нiж бiографiя», — утверждает герой романа Франциск Петросский. Его последователь Себастян, избрав подобный метод редукции за основополагающий, свято придерживается ограниченной топонимики, не выходя за рамки прикарпатской родовой территории, даже последовательно живя в браке поначалу с женой, затем с дочерью, а напоследок и с внучкой...

Ведь проблема Центральной Европы, по мнению Прохасько, стилистическая, а время — это экспансия рода в географию, что дает основания предполагать знакомство автора «Непростих» с работой Поля Рикера «Рассказ и время». И поэтому «Ялiвець завжди опинятиметься в центрi європейської iсторiї, бо в цих мiсцях iсторiя сама приходить на нашi подвiр’я». Здесь, на этом центрально-европейском курорте, случаются алкогольные снегопады, после которых не стоит слизывать с тротуаров снег, ибо непременно опьянеешь. Тут всех недужных лечат исключительно джином, по улицам развешаны трапеции и расставлены трамплины, а на премьеры анимационных фильмов в местный кинотеатрик съезжаются знаменитости со всего света. Все это немного напоминает инфантильные истории в духе Джанни Родари про летающие торты, волшебные карандаши и голубые стрелы утопического будущего, но ведь настоящий миф не признает соперничества эстетик!

На самом же деле, ландшафты, воспринимаемые человеком с восточно-европейским складом ума как природные и слабо трансформируемые антропогенным воздействием, для их аборигенов — суть несомненно культурные ландшафты, ибо представляют собой естественную среду их обитания и жизнедеятельности. И поэтому главного героя романа трудно обвинить в чем-либо, кроме невинного инцеста. Например, в федерализме: ведь Себастян «керується скорiше iдеєю ландшафтiв, нiж iдеєю нацiї — зрештою, питання лiсу i деревини завжди було у цих краях визначальним». Радикальное же отличие Прохасько от всех, кто когда-либо занимался в Ивано-Франковске «метафизическим краеведением» состоит в том, что операции, с помощью которых автор преобразует эти события сначала в последовательную серию хроник, а затем — в законченное повествование, он неосознанно рассматривает, прежде всего, как сугубо поэтические. Здесь и приватный эпос, и семейная география растений, основными узлами которой выступают все те же прикарпатские топонимы — Мокра, Яловец, Чорногора, Станислав и сакральная ботаника, и прочая семантика Карпат.

Все дело в том, что сегодня, как поясняет нам автор «Непростих», «великi зрушення перемiшують людей, i основою говорення i способу мислення стає порiвняльна географiя». В подобной топографии Прохасько уже не имеет дела с событиями прошлого в чистом виде. Он открывает в своей псевдоистории «факты», которые изначально представляют собой языковые конструкции-пароли. Поэтому его подлинная задача состоит в наделении их всем тем набором смыслов, который позволяет ему собственное мастерство. Например, сотворение в романе Непростых — земных богов, правящих близлежащим миром благодаря разнообразнейшим сюжетам, которые собирает для них в Яловце поставленный для этой цели французский инженер. «Хто оповiдає, той має все», — таков главный постулат «непростой» религии.

Подобным нехитрым образом Прохасько занимается беллетризацией прошлого. И все предыдущие описания в этой сфере отечественной словесности отличаются от «Непростих» лишь по способу выражения, а не по содержанию. Основная же заслуга именно этого автора состоит в создании законченного эскиза персональной космогонии Прикарпатского края, на которую не сподвигнулись в своей демиургической деятельности ни Андрухович, ни Издрык, ни Ешкилев, — детального описания в стиле «Хазарского словаря» Милорада Павича земель, растений и животных. Ну еще и людей, выстраивающих между собой узоры замысловатых связей. Непростые в этом эпосе запросто ходят в Криворивню к Грушевскому с государственными советами; сюда наведывается посол австрийского парламента Василь Стефаник, а главный герой получает отпускные, предназначавшиеся генералу Чупринке.

В общем, процесс собирания Тарасом Прохасько истории из сухого фантастического материала заключается в создании нескольких уровней его толкования. Первые три не так важны, поскольку предусматривают тривиальные объяснения — сюжетом (семейная сага продолжительностью в полстолетья), формальными доказательствами с опорой на мировые гипотезы (формализм, механицизм, контекстуализм) и четырьмя основными типами идеологии (анархизм, консерватизм, радикализм и либерализм). На четвертом же уровне Прохасько эксплуатирует именно глубины исторического сознания. Здесь с помощью четырех фигур речи (метафоры, метонимии, синекдохи и иронии), как правило, и создается интеллектуальный бестселлер. То есть всего лишь протокол, предопределяющий выбор перечисленных выше моделей объяснения. Например, из предложенного нам в романе становится ясно, что «українська держава можлива лише тодi, коли прикарпатський вектор стане основою її геополiтики, карпатська космогонiя — моделлю iдеологiї, а самi Карпати — природним резерватом». Такая вот простая и невыносимая легкость бытия.