Портреты Кавафиса завораживают: кажется, случись поэзии выбирать собственные черты, узнаваемый, как у античных статуй, облик, лицо Кавафиса подошло бы для этой цели лучше других. Нет ничего нарочитого в изящной лепке пальцев, мудрой кротости взгляда, скульптурном совершенстве каждой морщины, и все же тот, кто будет искать внутренний ритм этой фигуры, согласится: такое лицо нужно заслужить, вылепить изнутри, вернее всего — сложить из собственных слов, чтобы после доверить право эти слова заменять. Нет ничего более естественного, чем искусно сложенное, — этот закон читателю Кавафиса лучше сразу принять всерьез, не торопясь зачислить поэта по ведомству любителей парадоксов. «Представляя одну сторону монеты, — записывает он в дневнике, — автор вовсе не хочет сказать, что отрицает другую или делает вид, будто избранная им сторона в самом деле подлинная». Непримиримые крайности существуют для тех, кто не желает изменить угол зрения; для поэта же любая строка — упражнение в смене ракурса и интонации: тот, кто, подобно лоцману, спешит уточнить координаты своего судна, пуще всего боится попасть в зависимость от выбранного курса, иначе говоря, стихового метра или строфы. Распространено мнение, будто концовки многих стихотворений Кавафиса ироничны, однако, это не ирония в привычном для нас смысле: автор просто ищет точку, позволяющую увидеть сказанное со стороны, и не его вина, что сторона эта часто оказывается противоположной. Читатель от подобной смены взгляда только выигрывает, хотя бы потому, что усваивает авторскую привычку с подозрением относиться к вещам очевидным, для собственного читателя душевного здоровья весьма благотворную. Любопытно, впрочем, что отстраняющей перспективе языка предшествует у Кавафиса реальный географический опыт: странствие по греческим островам и есть постоянное, едва ощутимое изменение точки зрения, уточнение курса, ведущего к собственной Итаке. Дальше все, как у поэта: «Умудренный опытом, ты легко догадаешься, что означает Итака».

В случае Кавафиса помнить о греческих корнях автора чрезвычайно важно; еще важнее знать, что автор был александрийцем. Принадлежность к городу определяет здесь ни много ни мало судьбу, тематику стихов и принципы письма, впрочем, именно поэтому значение ее не стоит преувеличивать. Александрия нового времени, в которой ему довелось жить, — убогий, провинциальный город, откуда все что ни есть дееспособного стремилось вырваться в Европу. Кавафис остался: Александрия оказалась испытанием стиха на прочность, по отношению к ней требовалось изменить внутреннюю позицию, и он нашел этот новый ракурс — увидел город как метафору судьбы, спорить с которой недостойно и, к счастью, бессмысленно. В метафору у Кавафиса превращается любая данность — город, собственная судьба, классические сюжеты мифов и истории: только так, в обход, можно встретиться с ними лицом к лицу, узнать в каждом не археологическую загадку, а знак твоего личного выбора. Но что же в истории подлинно, что в окружающей действительности реально, если Ахилл, Итака, Цезарь, Александрия — всего лишь иносказания, на разные голоса твердящие о тебе самом? Ответ, разумеется, лежит за гранью очевидного, стоит только перевернуть монету: реально в мире Кавафиса все, что требуется вспомнить, что скрыто до поры в темноте забвения, все, что впервые названо по имени. С особой любовью выводит он на свет персонажей, оказавшихся не в чести у историков: сирийских, египетских, македонских правителей, разменявших былое эллинское величие; их забытые драмы слишком серьезны, чтобы стать поводом для высказывания о чем-то ином. Есть, наконец, группа героев, обладающих в мире Кавафиса реальностью наивысшей степени. Это те безвестные александрийцы, которым он выдумывает надгробные надписи: сперва создает их своим словом, а после воскрешает в слове навсегда. Стихотворная эпитафия в почете у греков еще с античных времен, но только Кавафис превратил ее жанровую оболочку в стержень и дух самой поэзии. Тщательно выписывает он, как следует поступать с мертвым телом: умастить благовониями, нарядить в дорогие одежды, разыграть по всем правилам обряд, справить тризну, воздвигнуть столп, увенчанный надписью, — иными словами, проложить дорогу к бессмертию так, как это умели делать еще гомеровские герои. А причитание или эпитафия проделывают с именем то же, что родственники с телом: окружают словами, запечатывают, передавая по цепочке времен имя-память нетленным. Для Кавафиса почти каждое стихотворение — эпитафия: чужое имя, чужое слово, цитата, облик, жест, даже несбывшееся желание должны быть сохранены как самое подлинное, по-настоящему историческое свидетельство о жизни. Метафора здесь бессильна; всесильна грань, сводящая тело и имя, дело и слово о деле, и еще тот, кто умеет чеканить монеты и пишет об ушедших друзьях так, «чтобы в каждой строчке было нечто от нашей жизни»...

Эпоха, откуда черпает Кавафис сюжеты своих стихотворений, — последние века прошлой и первые столетия новой эры. На первый взгляд, странно, что в длинной веренице героев у него не встретишь новозаветных имен: поэт словно сторонится их, предпочитая позицию Юлиана Отступника (византийского императора христианской эпохи, пытавшегося возродить культ олимпийцев). Думается, дело все же не в языческих симпатиях автора (Кавафис, конечно, был крещен по греческому православному обряду), а в желании избежать тавтологии: тому, чьи усилия сосредоточены на идее воскресения, нет нужды поминать Христа и апостолов, его вера не требует алиби, его дело слишком серьезно, чтобы отвлекаться на уступки. Но путь, которым следует Кавафис, не сходится с библейским. В его стихах в начале было тело, божественный всевластный Эрос, и только память тела рождает вдохновение («трепещут помнящие губы»); узнанное во плоти, мимолетное спешит воскреснуть для вечной жизни в слове. Искаженная транскрипция вряд ли явилась следствием «греческого» ракурса, скорее, поэт просто пытался отразить библейскую тему в земной перспективе, уточнить ее в привычных человеческих координатах. Может быть, ему казалось, что человеку по силам обустроить свое домашнее бессмертие, не тревожа понапрасну небожителей. Во всяком случае, где-то здесь проходит та грань, за которой божественное и человеческое почти не различимы.