«По крови я грузин, по культуре, скорее, русский, по национальности — петербуржец», — писал о себе Джордж Баланчин — гениальный создатель балетов, в которых танцы — слышны, а музыка — видна. Свои детские письма будущий хореограф подписывал «малорос», составив из двух слов — одно, и в этом каламбуре мальчика, который «мало рос» (Баланчин на самом деле был миниатюрным человеком), притаилось воспоминание о будущем: Украину он и его труппа «Нью-Йорк сити балет» увидит в 60-е годы.

Отца будущего балетмейстера Мелитона Баланчивадзе называли «грузинским Глинкой». Но прославился он не столько своей музыкой, сколько трагикомическим курьезом. Случайно выиграв 100 тысяч рублей, он решил помочь соотечественникам открыть в Санкт-Петербурге сеть грузинских ресторанов. Благой порыв завершился долговой бездной и отсидкой в знаменитых «Крестах». Так что старый Питер, «что народу бока повытер» (Ахматова), Баланчин запомнил во всем блеске и нищете. «Пред трехкопеечною булкой склонился ниц Санкт-Петербург», — писал Николай Агнивцев. В старости Баланчин вспоминал струящийся, как сквозь матовое стекло, свет белых ночей. Они звучали для него музыкой Чайковского. Петербургские страсти — с уличными кострами, городскими оригиналами, чудаками, балетоманами, меценатами, большевистскими дозорами, абрикосовыми пирожными, и, конечно, царством ликующего императорского балета — навсегда вошли в сознание Джорджа Баланчина. Он с гордостью вспоминал и свою школьную форму — голубой мундир, на воротничках и фуражках — серебряные лиры.

«Петербург оставался русским европейским городом. В нем жила Анна Ахматова, знаменитая поэтесса и красивая женщина. Я ей был представлен. Я люблю ее стихи», — вспоминал Баланчин, чья юность была напитана утонченной красотой серебряного века. Его хореография удивительно поэтична и музыкальна. Его постановки совершенны, как питерские дворцы, проспекты, мосты. В них нет и следа американского урбанизма, декларации свободы с факелом в руке, но есть воля в ее русском праведном каноне. Георгий с детства участвовал в спектаклях на императорской сцене. В 19 лет начал сочинять танцы. Ради скромного заработка танцевал где угодно: хоть в цирке Чинизелли, хоть «на приватных вечеринках у знатных коммунистов». Убедив совбюрократов в необходимости удивить Запад молодой хореографией, достигшей «под чутким руководством» комиссаров неслыханных успехов, он уезжает за границу. И это — билет в один конец. В сытых Берлине и Париже у него обостряется голод на творчество. Окно в Европу оказалось для Баланчина, его гения, судьбы, творчества спасительным. Масштаб его таланта учуял Сергей Дягилев. Пять лет молодой балетмейстер работает в легендарных «Русских сезонах». Здесь он ставит «Песнь соловья» и «Апполона Мусагета» Стравинского, «Дитя и волшебство» Равеля, «Блудного сына» Прокофьева с Сержем Лифарем в главной партии.

К труду хореографа в то время было «отношение плевое», да и о гонораре чаще всего забывали: он доставался автору либретто и композитору. Из коварного Парижа Баланчин переезжает в город на воде — Копенгаген, а затем в цитадель на океане — Нью-Йорк. В 1935 году американская «солнечная долина» внемлет «Серенаде для струнных» Чайковского в хореографии Баланчина. Для Америки и для мира наступает эпоха лучшего наследника русской балетной классики за рубежом. В России — убийство Кирова, репрессии, сталинские игры, а Баланчин приучает Америку к музыке Стравинского, опровергая ходячие заблуждения о том, что она чересчур сложная, сухая. А на самом деле — «веселая, упругая, очень танцевальная». Один из их совместных балетов называется «Игра в карты». А воспоминание об отчизне — трагикомический «Петрушка», где Баланчин тонко и точно почувствовал перекличку между своим соратником и другом Стравинским и Чайковским.

В гениальности Чайковского Баланчин не сомневался никогда. Это был еще один его питерский «магнит». Младенцы «сонной вечности» — «мои богини, что вы, где вы» — девы и козлоногие чудища Летнего сада, Лебяжья канавка, Адмиралтейская звезда как дирижерская палочка царя-плотника…

И снова — судьба-игра. Как Герман в погоне за заветными тремя картами, Баланчин — в «троице» своих полусказочных, полупризрачных балетов «Спящая красавица», «Щелкунчик», «Лебединое озеро».

«Щелкунчика» хореограф, которому в юности, кстати, довелось выступать на императорской сцене в ролях Мышиного короля и Принца, ставит в 1954 году. Здесь рядом с чопорным, неуклюжим танцем взрослых — веселая возня детей. В рождественскую ночь чудо становится сладкой и ароматной явью. Феи и куклы изящны, как младенцы. Откуда ни возьмись затанцевали арабы, китайчата, испанцы — и так до русского трепака. Но ведь у Чайковского нет никаких заимствований из музыкального атласа мира! «Для арабского танца Чайковский взял грузинскую колыбельную. Эта грузинская мелодия, а не арабская — но кому какое дело? Получился маленький шедевр», — говорит Бланчин. То же — и в пластике. Кому какое дело, где, когда и как родился какой-то жест или движение? Главное то, что «Щелкунчик» на все времена останется самым «детским» балетом.

В 1962 году, во время краткой, сомнительной, обманчивой «хрущевской оттепели» в Советский Союз приезжают Стравинский и Баланчин. Четыре программы «Нью-Йорк сити балет» — парад шедевров Джорджа Баланчина, его труппы, его школы. «Серенада» и «Блестящее аллегро» на музыку Чайковского, «Дивертисмент №15» (Моцарт), «Концерт Барокко» (Бах), «Агон», «Аполлон» (Стравинский), Вариации на темы Доницетти и многое другое. 15 ноября 1962 года лучшую балетную труппу Америки увидели в Киеве, через несколько лет Баланчин и его кампания гастролировали здесь вновь, украсив город «Хрустальным дворцом» Чайковского и пустынным ландшафтом «Орфея».

Помню появление «малороса» на сцене дворца «Украина». Возвышенный и земной балет Баланчина — и он сам. Хрустально-хрупкий, элегантный, под стать Терпсихоре, перенесшей его из России — в Америку. Ловким и быстрым жестом он взял корзинку цветов. И тут занавес (к счастью, уже не железный) разделил нас. Что это были за цветы? Незабудки!