С чего, среди прочего, начинались самые первые недели суверенной Украины? В сентябре 1991-го в театре имени Ивана Франко cостоялся торжественный вечер памяти Михаила Драгоманова. Главный лозунг того вечера — «вперед к Драгоманову!» Председательствующий — будущий президент Украины — открывая тот вечер, совсем уж неожиданно: «вельмишановнi панi i панове»... Словом, начало новой национальной эры.

Михаил Петрович Драгоманов, при всей внешней пестроте своего огромного литературного наследия и своих взглядов, всю свою недолгую жизнь придерживался очень цельной мировоззренческой стратегии...

Современная история осуществляется через национальное и демократическое. Вне такой диалектики история сразу же преломляется в патологию. Или у вас есть другие мнения и предложения?

Итак, «назад к Драгоманову». Михаил Петрович на исходе 1880-х едет из Женевы в Болгарию в качестве профессора софийского университета по кафедре истории. Едет в страну, наконец-то ставшую свободной благодаря усилиям Российской империи и болгарской национальной демократии. А вокруг государства, панически боявшиеся крушения оттоманского могущества на Балканах и превращения полуострова в «задунайскую губернию» Романовых.

А попытки к тому уже были. Увлекшись своей ролью освободителя Болгарии, Петербург начал хозяйничать в ней вовсю — прежде всего с целью укрощения, а затем и вовсе устранения упомянутой национальной демократии. Русские генералы, Эрнрот и Каульбарс, бывшие, по совместительству, болгарскими военными министрами, покрикивали там не только на «своих» солдат и офицеров, но и на само болгарское правительство, включая избранного народным собранием конституционного монарха... Так что болгарам как бы снова пришлось воевать за свою независимость. Словом, не смирившись с навязываемой ей ролью «задунайской губернии», «неблагодарная» Болгария в середине 1880-х совсем ушла из фарватера русской политики.

В виду этой новой болгарской независимости украинский эмигрант Драгоманов и перебрался в освобожденную Софию. С тем, чтобы вблизи увидеть, как национальное осуществляется через демократию, и наоборот. И что же он там увидел?

Есть внушительная литература о болгарских связях Драгоманова. Но ведь, кроме академической «профессорской» истории, есть еще и другая... Какой же она предстала софийскому профессору, жизнь положившему на национальное освобождение?

Окончательно отложившись от двух империй, Болгария, в лице своей политической элиты, вплотную занялась национальным обустройством.

И начала страна с того, что вся ее верхушка раскололась на яростно несогласные между собой партии, кланы и персоны.

Что они говорили тогда друг о друге, не поддается воображению, а тем более описанию. А уж что они печатали в своих газетах... Питомцы лучших западных и русских университетов и просто талантливейшие самоучки вроде «регента» Стефана Стамбулова, превращавшегося в ту пору из национал-демократа в оголтелого диктатора, за словом, понятно, в карман не лезли. Они уже лезли туда за револьвером, который превращается в одно из главных орудий болгарской политики.

В Болгарии начинают убивать друга, как в греческой трагедии. Только без сопутствующего ей «хора». Это болгаро-греческое обозначение «народа», растерянно глядевшего на те страсти наверху.

Впрочем, внизу немедленно появились купленные «сопаджии», то есть палочники. Попросту говоря, штурмовики или черная сотня одичавшей «национал-демократии», колотившая теми палками оппозицию всех ее цветов.

Стреляют в министров, парламентариев, журналистов. А кой-кого из тех корреспондентов находят вблизи Софии погибшими «при загадочных обстоятельствах», но с несомненными признаками «смерти по-турецки», то есть с отделенной от туловища головой.

А в столице — манифестация против манифестации. Стенка на стенку. Прямо перед княжеским дворцом. И в резиденции правителя, и вообще в стране процветает то, что в позапрошлом веке презрительно называли шпионством.

Взрываются чьи-то дома... Значит, интрига русская, турецкая, сербская. И так далее. Но только не существующего режима. Его сановники, ведущие функционеры и их прихлебатели создают внушительный теневой капитал, уворованный у народа.

Крупные состояния возникают, как из воздуха. То есть из общественного кармана. И наконец, в завершение — диктатура упомянутого Стамбулова, вчерашнего одесского семинариста.

Диктатура, стремительно превращающаяся в тиранию, с постоянной оглядкой на тогда еще могущественную Австрию.

Итак, в Болгарии либо избивают, либо даже убивают. Классик болгарской литературы Иван Вазов пишет, как его герой попадает в полицейский участок и слышит там за стеной граммофон: это под музыку Верди, заглушая крики, забивают арестованного. Умели бить в болгарской полиции! Но начинают и стрелять.

За оружие хватаются болгарские штаб-офицеры. То ли из патриотических, то ли из каких-либо других менее романтических соображений. Поди теперь узнай: ведь заседания военных судов, расстреливающих тех служителей отечества, недолги. Судебные протоколы и вовсе кратки.

Известно лишь, что майор Паница сначала распорядился расстреливать заговорщиков и даже самолично при этом пытал бывшего премьер-министра Каравелова, заподозренного — всего лишь! — в связях с инсургентами. А потом уже сам майор составил заговор. И против Стамбулова, и против самого болгарского князя Кобурга.

На Стамбулова, наконец, начинают охотиться, как на дикого зверя. Умелый террорист, он до поры до времени удачно отстреливается от таких же террористов, попутно подверстывая к ним всю остальную оппозицию. А купленные подонки вопят на всех софийских улицах и площадях.

Вот все это видел и слышал профессор-эмигрант украинского происхождения... К сведению его биографов. Что же он думал о той заплутавшей национальной демократии? И что он говорил о ней своему болгарскому зятю Шишманову? Пылкому патриоту и одно время сколь же пылкому «стамбулисту», будущему министру...

А вот биография самого Михаила Петровича прервалась едва ли не день в день с убийством Стамбулова. Случайность? Едва ли. Ведь нет ничего печальнее, чем видеть катастрофу своего идеала.