Высокопоставленный чиновник российского МВД, заглядывающий в его архивы, поделился своими открытиями. Оказывается, студент Дмитрий Каракозов, стрелявший в Александра II, был наркоманом. И, кроме того, агентом польских заговорщиков. И террорист Соловьев, также покушавшийся на Александра, был наркоманом. Помимо этого, револьверной стрельбе его обучал некто Георгий Плеханов. Чтобы объяснить Каракозова, нужно было написать «Преступление и наказание» и «Братьев Карамазовых». Тогда для объяснения русской революции хватило щепотки мифологической чепухи о ней.

Но дело уже не в качестве, а в количестве мифологии. В последние 10—15 лет в русское сознание, и без того некрепкое, и без того ранее пребывавшее в мировоззренческом смятении, вошел реакционно-консервативный миф в мириадах его сюжетов. От масонов и евреев, замучивших царскую семью, да и всю Россию, до большевиков — агентов германского генерального штаба. Дело не в том, кто кого замучил, и кто чьим агентом был. Дело в том, что дурацкая, длиной едва ли не в столетие, апологетика Октябрьской революции уступила место ее нескончаемому разоблачительству. Во всех жанрах — от академических монографий, сочиняемых вчерашними марксистами-ленинцами брежневского помола, до фельетонов в вечерних газетах.

...О филологических дебатах о том, было ли происшедшее в октябре 1917-го революцией или переворотом, скажу: «Вообще-то по-латыни «революция» и значит «переворот».

Что ж, можно назвать случившееся и переворотом. Только геологическим — тектоническое смещение всего мирового пласта. Случившееся в Петрограде почти мгновенно отозвалось баррикадными боями в Рио-де-Жанейро, а затем восстанием на Яве. Анатоль Франс и Альберт Эйнштейн объявили себя коммунистами. «Русская революция меня потрясла, и историческое превосходство ее принципов над принципами держав, нас поработивших, казалось мне очевидным» (Томас Манн).

Впрочем, тот же Манн в декабре 1941-го ввиду возможной катастрофы Советского Союза заносит в дневник мысль: идея коммунизма — великая идея, но в руки каким же негодяям она попала!..

Все же полезнее, вместо чтения газетных фельетонов, вглядеться именно в те «принципы». И тогда возникает некий гигантский жуткий абрис, разительно непохожий ни на фельетоны, ни на апологетику.

Есть две решительно разнящиеся, но основополагающие точки нового времени — революция французская и революция русская, очень несхожие между собой. Хотя поначалу вторая простодушно и даже «простоумно» сравнивала себя с первой, возводила к ней свою родословную.

Нет и нет.

Гитлер на удивление точно и лаконично объяснил главную стратегию национал-социализма: вычеркнуть из истории Французскую революцию.

Конечный продукт той революции — человеческая свобода: интеллектуальная, юридическая, политическая, экономическая и прочая. Во всем спектре своих проявлений — от дисциплинированных до разнузданных — тех самых, в конце которых появляется бесконечно агрессивная, злобно-эгоистическая «собственность».

Гитлеру отнюдь не удалось вычеркнуть из истории Французскую революцию. Русской же революции (и в этом ее ужас) — едва ли не удалось.

«Попутчик» Андре Мальро в начале 1930-х, возвратясь из Москвы, восторженно рассказывает своему учителю, философу-киевлянину Льву Шестову о «советской эпопее». Шестов (робко): «Но отсутствие там свободы...», Мальро (энергично и беспечно): «Ну, сейчас не до свободы».

Вот так и возник тот чудовищный мир, в сущности, вовсе еще не ушедший из нашего сегодняшнего существования. Мир, в котором мы жили и, увы, все еще продолжаем жить. Мир без свободы. Мир, обустроенный русской революцией в режиме очевидной инерции всех предшествующих национальных форм несвободы. Попросту — деспотизма, только усиленного революцией до самых последних пределов по-своему красочного абсурда.

Нет и не может быть иного выхода, кроме возвращения к свободе. Но при этом непременно возникнет (уже возник!) омерзительный облик всех ее крайностей.

Сегодня затравленный этими крайностями третий мир берет на себя яростные функции Петроградского военно-революционного комитета-1917. Результаты известны — от них уже прогибается вся мировая ситуация от сентябрьского Нью-Йорка до октябрьской Москвы.

У человечества уже нет времени на новые исторические экспромты и эксперименты. Единственная целесообразность — сочетание свободы, данной одной великой революцией, со страшным уроком, данным другой.

Когда-то писатель Грэм Грин мимоходом заметил: человечество можно уничтожить просто — доведением любой его идеи до ее логического завершения.

Итак, свобода, наконец, возвращается от своих геркулесовых столпов, за которыми — злобный эгоистический хаос. И чувство социальной справедливости, перерождающееся в самую страшную в мировой истории несправедливость.

Третьего не дано.

То есть должно быть что-то третье. Иначе вообще ничего не будет.