Двадцать лет назад шесть кремлевских курсантов опускали на алых полотняных постромках сиятельный гроб в промерзшую московскую землю у красной стены. То ли с плавным опусканием у них не получилось, то ли мощный оружейный салют прогремел одновременно — а только грюкнулся этот гроб об землю с такой силой, что звук этот еще долго стоял в ушах не только тех, кто мерз в этот час на Красной площади по райкомовским разнарядкам, а и прильнул к экранам телевизоров... Советский Союз хоронил многократного героя соцтруда и страны, лауреата всех литературных премий и регалий, героя экстраклассных политанекдотов и обладателя абсолютной восемнадцатилетней власти над одной шестой частью земной суши Леонида Ильича Брежнева... И вовсе не вина была этих несчастных курсантов, и вовсе не так громок был залп в честь усопшего вождя. В забытую Богом (а точнее, изгнавшую Бога) землю стучала иная эпоха. И не правы те, кто сегодня вспоминает: страна, дескать, замерла от того, что не знала, что же будет дальше. То, что страна пойдет в другом направлении, знали те в лагерях — пусть не политических, а экономических, — которые сдержанно кричали «ура!»... Этот путь уже угадывали мы, студенты, которым приходилось несладко от комсомольских сексотов и напиравших на вузы кагэбэшников-«закрепенцев» (они курировали каждый курс и каждый поток — и мы чуть ли не в лицо узнавали своих кураторов; помню только, что со мной пытался заниматься «проработками» человек по фамилии Шевченко в звании, кажется, капитана — после нескольких бесполезных бесед он потерял ко мне всяческий интерес). Страна обязана была идти другим курсом — это не скрывали даже члены той самой семнадцатимиллионой КПСС, которым с 10 ноября пришлось ходить в полутраурной одежде... Это знал наш парторг, который при опускании гроба Брежнева встал со стула перед экраном телевизора. Это знал ответсек нашей «молодежки», которому пришлось срочно «зарезать» мой материал о начале гастролей цирковой труппы — он, планируя траурный номер, с хитрым прищуром сказал мне: «Володька, твой цирк снимем — другой цирк поставим!»
Другая эпоха стучала в промерзшую землю. Да, покойный Леонид Ильич еще несколько лет хватал за ноги живых или, скорее, полуживых наследников. «Пятилетка трех «П» — «пятилетка пышных похорон» — только начиналась...

Мы с Леонидом Ильичем — земляки. Я родился, рос и учился в Днепропетровске. Он родился в селе Каменском, которое позднее, по случаю строительства тут огромнейшего комплекса заводов металлургического и химического профилей, было срочно переименовано в город Днепродзержинск. А еще позднее, по случаю проживания в обозначенном городе матери и ряда родственников генерального секретаря, а также в связи со складывающейся застойной традицией, был превращен в город с образцовым снабжением и обеспечением. Если в областном центре было в магазинах два-три сорта колбасы, не было в магазинах рыбы и выстраивалась очередь за сыром, то в Днепродзержинске при соответствующих поисковых усилиях можно было даже купить копченый колбасный сыр или болгарскую обувь — предметы жесточайшего дефицита, которые и в Москве-то не всегда продавались. Вот и ездили люди на электричках за тридцать пять километров в город даже не районного значения за покупками. В «Брежневеграде» рассказывали небылицы: дескать, когда Ильич к матери приезжает, то в подъезде на всех этажах дежурят кагэбисты, а соседям в квартиры одной с матерью Брежнева лестничной площадки раздают ковры и хрустальные вазы — может, вождь зайдет, поинтересуется, как живет простой народ... Всех интересовал единственный вопрос: забирают ли вазы и ковры, когда отлакированный «ЗИЛ-114» увозил сиятельного земляка с центрального днепродзержинского проспекта...

Не знаю, как насчет хрусталя и ковров, а вот история, рассказанная нашим редакционным фотографом (светлая память этому фронтовику и хорошему человеку!), является стопроцентной правдой. Во время последнего приезда в Днепродзержинск Брежнев открывал... собственный бюст на привокзальной площади, где поворачивал трамвай второго маршрута. Не надо говорить, что вокруг все расчистили на километр по радиусу. Но как-то так получилось, что к собственному бюсту Брежнев подошел практически в одиночку — робеющее городское и областное начальство не рискнуло приблизиться к партбоссу в столь ответственную минуту. Наиболее близко к Брежневу стояли проверенные-перепроверенные журналисты — и они услышали принесенные потоком ветра брежневские слова, когда тот с недоумением посмотрел на черного гранита статуэтку: «О-о, так это же Леонид Ильич!... Похоже, похоже...» В редакцию наш фотокор принес снимок: Брежнев стоит перед бюстом Брежнева с листочками в руках. Мы тут же придумали надпись, которую читали, зажимая рты ладошками: «Дорогой Леонид Ильич! Позвольте мне...» Такую надпись мы не рискнули вывесить даже в коридоре редакции, у окна на стенде, где обычно «буянили» наши острословы. Она появилась только многие годы спустя, на фотовыставке, посвященной перестройке...

Да, землякам Брежнева тогда многие завидовали. Ходила кавээновская шутка: «Было время допетровское. Было петровское. А теперь — днепропетровское!» А между прочим, завидовали зря. Ведь Леонид Ильич даже своим землякам не позволил заглянуть за «железный занавес». Практически до 1990 года Днепропетровск и область оставались так называемыми «закрытыми зонами»для иностранцев. Помню, с каким восторгом в середине восьмидесятых я делал репортаж для нашей «молодежки», когда с нашей местной командой знатоков приехали играть знатоки из болгарского Велико Тырново. Это было первое официальное появление иностранцев в городской черте за пределами обкома партии. Все более или менее живое, талантливое, думающее пыталось родину Ильича покинуть побыстрее: партийное начальство, очевидно, пытаясь быть святее Папы Римского, зажимало все, что только могло зажать. Очевидно, в этом нужно искать причину того, что позднее, когда пружину отпустили, именно из Днепропетровска «выстреливали» целые команды технократов, ученых, политиков, бизнесменов, журналистов, артистов, режиссеров...

Земляки Брежнева ненавидели Ильича-2 куда сильнее, чем другие. Ибо куда более чутко ощущали всю маразматичность, всю неискренность ситуации, при которой Сталинград мерк перед боями на Малой земле, а крупнейшие стройки — перед второсортными промобъектами на Днепропетровщине и Запорожчине при «Возрождении»... Земляки понимали, что Брежнев тянул за собой в столицы далеко не лучших, не самых образованных и инициативных, а только рабски преданных лизоблюдов, интриганов и «серых кардиналов» с партбилетами, которые потом, кстати, первыми же тщательно стирали в собственных трудовых книжках «эпохальные» моменты работы в брежневском аппарате. Земляки видели ближе, чем другие, что Леонида Ильича дюжие охранники просто-напросто выносили на спецпоясах из самолета — и для них не было откровением то, что так испугало немцев во время одного из последних визитов генсека в Германию: опытные киношники при помощи немецкой чудо-оптики прочитали по губам, что Брежнев сказал при отлете: «Как мне тут нравится... Уезжать не хочется, а говорят, что надо!..»

Я с удивлением разворачивал в эти дни страницы российских газет. Целые полосы отводились под «достойную встречу» круглой годовщины печального брежневского конца. И со страниц уважаемых изданий один из самых тираничных вождей ХХ века, абсолютный самодур, интриган, презиравший целые народы и нации, прикрывавший миллиардные воровские сделки своих коммунистических собратьев, вдруг представал эдаким добрым старикашкой, который, в общем-то, не сажал людей в лагеря, давал всем возможность покупать колбасу за «два десять», увлекался скоростными автомобилями и золотыми наградными побрякушками, смешил всех на съездах питекантропским произношением слов... «Нет, ребята, все не так — все не так, ребята!» И Высоцкому, и сотням, тысячам, миллионам моих ровесников не надо замыливать глаза.

Брежнев Леонид Ильич — это символ абсолютной деградации политической власти, это образец серости, безграмотности, тупости, в руки которой в результате интриг упала абсолютная власть над огромной и исстрадавшейся страной, это та одиозная фигура, которой неизвестно кем была передана судьба действительно уникального образования под именем «советский народ». Этот самый советский народ — совестливый, стыдливый, униженный, — невзирая на опухшие хари партийных бонз в каждом райкоме-горкоме-обкоме, что-то строил и возводил, изобретал и запускал. Этот народ искренне хотел переделать земную жизнь по-справедливому — и ради этого отправлял сыновей под пули и ракеты в Корею и Вьетнам, на Кубу и в Афган. Этот народ до отупения пил и до откровения трезвел одновременно. Этот народ рожал Гагариных-Королевых, Родниных-Харламовых, Стрельцовых-Бышовцев, Евтушенок-Ахмадулиных, Айтматовых-Вознесенских, Шостаковичей-Рождественских, Чюрленисов-Ульяновых — а потом опускал их на колени перед ничтожеством, маразматиком, моральным уродом, заставляя приносить свой талант и свою душу на алтарь созданной им системы всевластия серости и бездарности...

Брежнев Леонид Ильич тянул и даже сегодня продолжает тянуть за собой в могилу живых. Это он утянул туда младшего сталинского брата Андропова и окончательно свихнувшегося Черненко, это он искушал Лигачева и Чебрикова, это он вызывал дрожь в руках у Янаева и поднес пистолет к вискам Пуго и Ахрамеева...

Нет, ребята, все не так! Леонид Ильич Брежнев несет персональную ответственность за триллионы, сгоревшие в горниле гонки вооружений, за искореженные, искалеченные судьбы рабов и рабынь, в которых он превратил наших пап и мам, наших старших сестер и братьев и в которых он начинал превращать нас. Это он ответствен за то, что появились писатели-«негры» и были дискредитированы награды, которые мой отец, отцы моих друзей заслужили никогда не исчезавшими на руках мозолями. Это он породил касту «золотых сынков и дочерей», которые незаслуженно поступали в инязы и на юрфаки, которые катались по загранкомандировкам и шиковали в «Березках», которым и сегодня миллионы, припрятанные их партийными пращурами, помогают «ставить бизнес»... Это Брежнев Леонид Ильич очень постарался для того, чтобы понятия демократии (даже в ее искаженном коммуно-социалистическом варианте), справедливость, закон, мораль практически навсегда утратили значение и силу на всем постсоветском пространстве. Это его заслуга — прочно сидящие в нас страх, саморедакторство, неверие, безбожие, лицемерие...

Двадцать лет назад в промерзшую московскую землю кремлевские курсанты неловко сбросили лишь мумию Брежнева — а его синдром, его вирус, его дух еще не уничтожены. У Кремлевской стены на могиле Брежнева лежат цветы. Цветы появляются и у бюста Леонида Ильича в Днепродзержинске — тут новая традиция: привозить к этому гранитному изваянию букеты в день бракосочетания. Насмехающийся над нами всеми Ильич-2 впечатывает свой облик в души будущих матерей и отцов, в клеточки наших детей...

Двадцать лет — не срок для истории. Но очень долгий период для памяти. И многие успели позабыть. А многие хотели бы позабыть. Только вот не забывается, не забывается...

Все не так, ребята!

Хочу предъявить счет — лично Леониду Ильичу! За многое личное: за то, что мама, родив меня, через неделю ушла в сборочный на завод, а сестричка стояла в очереди за белой булочкой для меня, вместо того, чтобы учиться в музыкальной школе... За то, что отец, отпахав сорок пять лет на заводе и гордо называя своих друзей «рабочим классом», не заработал ничего, кроме болячек, за то, что тупой чиновник вычеркнул его из наградного списка, вписав туда себя, а отец потом виновато смотрел на свои золотые руки и чуть не плакал от стыда и бессилия... За неличное тоже: за то, что пять моих однокашников по школе отдали жизни в Афгане... За то, что сотни моих друзей и подруг — светлейших головушек, умниц и красавиц — уехали отсюда, потому что Леониду Ильичу и его кублу не нравились их фамилии и носы. За то, что спились и сгорели Высоцкий и Даль, уехали Ростропович и младший Шостакович, погибли Галич и Башлачев... И за многое другое... За многое другое...

Все не так, ребята!.. Я не хочу, чтобы о Брежневе писали так, как пишут сегодня, десять лет спустя и двадцать лет спустя... Он не достоин букета даже на могиле или у бюста на родине. Пусть мертвые не хватают живых...