На набережной Майна — огромный багровый щит: Жак Калло. Штаделевский институт искусств, основанный в 1816 году, может похвалиться немалыми сокровищами — от боттичелиевой дивы до портрета Архипенко. Но посетители все же охотнее поворачивают в его левое крыло, где разместилась выставка французской графики XVI — XVII веков, корифеем которой был художник, родившийся в Лотарингии, учившийся в Италии, признанный в Париже, наезжавший в Нидерланды. Зачем? Чтобы «по высочайшему повелению» отобразить «Осаду Бреды» (за семь лет до Веласкеса, запечатлевшего ее «сдачу»).

Герой Дюма, конечно, упомянут не с бухты-барахты. Людей в ботфортах и с мушкетами Калло наизображал в избытке. Теперь, глядя на его офорты, понимаешь, что занимались гвардейцы короля не одними дуэлями или ловлей коварной миледи. На «военных» рисунках Калло — бесчисленные эпизоды мародерства и казней пленных. Вот на дереве болтается 21 повешенный, еще одного как раз вздергивают, следующий — исповедуется. А вот огонь из всех стволов — по столбу, к которому привязана жертва. Ритуалам «тупой, бессмысленной толпы» в других своих работах (общее их число — полторы тысячи, не считая набросков) Калло противополагает одинокое достоинство человека. Любого сословия, от «Благородных» до «Нищих» и «Цыган». Его дворяне — чуть глуповаты; изгои — убоги, но свободны духом. Отдельная тема — актеры: величественный Панталоне, грациозные «Пляски вислозадых» — домольеровский, догольдониевский театр, работающий телом, а не языком.

Не на них ли поглядывал Готье, сочиняя своего «Капитана Фракасса»? Калло знал и ценил Бальзак; офорт «Искушения св. Антония» висел в парижском кабинете Флобера. В 1822 году Гофман пишет «Фантазии в духе Калло»; в 1842-м появляются «Фантазии в духе Рембранта и Калло» Алоизиуса Бертрана (имена художников не случайно оказались рядом: известно, что Харменс ван Рейн пользовался книгой «Весь Иерусалим» с гравюрами французского коллеги). Бертран же изрек в предисловии к своей книге: «Калло — игривый, хвастливый ландскнехт, горланящий в таверне, заботящийся только о своих усах». Безусловно, это метафора. Она отлично характеризует д’Артаньяна, но не очень подходит сыну герольда, оставившему духовную карьеру ради занятий математикой, перспективой, фортификацией (пригодилось для ранних батальных гравюр). Человеку, сочинившему для себя эпитафию: «Мой род не был знатен, но мое звание благородно» (а ведь бабка Калло приходилась внучатой племянницей Жанне д’Арк).

Калло, изображавший «праздники любви» и мирные ярмарки (на одной из его гравюр Тенирс насчитал 1138 персонажей), создававший буколические пейзажи на веерах и офорты формата спичечного коробка, воспринимается нашим временем как куртуазный художник. Его графикой иллюстрируют сборники французских моралистов и «Энциклопедию моды». Франкфуртская выставка, однако, заставляет без предубеждения посмотреть и на его творчество, и на чрезмерно романтизированную нами «галантную эпоху». «Мушкетерский век» был, как свидетельствуют эти работы, веком крови, «больших» и «малых» «Бедствий войны» (так назван цикл офортов Калло). В наш, тоже отнюдь не вегетарианский, век это напоминание представляется очень уместным.