— Василий Павлович, в последние годы вы пишете исключительно объемные вещи. Взять хотя бы роман «Кесарево свечение»...

— Он даже в скобках имеет подзаголовок — «Большой роман», потому что в нем есть еще малый, приключенческий, который называется «Кукушкины острова». Конструкция всей вещи сложная. В текст вплетены пьесы — это как бы остановки в пути. Есть два рассказа главного героя, одна глава — дневник в стихах. И еще вставлен текст про Пикассо — «Пегас Пикассо»: цель его — показать Пикассо одним из художественных демиургов ХХ века.

— Кстати, о стихах. Они есть и в «Золотой железке», и в «Новом сладостном стиле», и ведь начинали вы именно как поэт еще в Магадане. Почему отдельно ваши стихи никогда не издавались?

— Я не ощущаю себя поэтом. Те, старые — это была юношеская графомания. Сейчас я чувствую жажду перейти на ритм, но стихи рождаются только в процессе написания прозы.

— В «Кесаревом свечении» есть элементы, знакомые по вашей предыдущей прозе. Например, мотивы альтернативной истории, как в «Острове Крым».

— Есть намеки на исторические изменения. Россия становится частью Китайского союза, но он не агрессивен. Идет война между Болгарией и Турцией, но тоже без жертв, так как введена система отражающих зеркал, они помогают предупредить опасность. Но все же одна из основных тем романа — любовь. Его герою лет 35. Он филолог, был участником правозащитного движения, сидел, а настучал на него дедушка, лауреат Сталинской премии, который во время одного спора вдруг осознал, что вырастил врага. Выйдя на свободу, герой вступает в КОМСОМОЛ — Коммерческий союз молодежи — и становится бизнесменом-авантюристом. Его подруга, пока он был в тюрьме, связывается с преступным кругом и как секс-раба попадает в Соединенные Штаты. Там начинается ее одиссея. Семь лет герой ищет ее по всему миру и наконец находит.

— Как и прежде, начиная от «Затоваренной бочкотары», вы не отказываетесь от мистификации и фантасмагории?

— Да, реальность постоянно перетекает в вымысел. События разворачиваются то в действительности, то в воображении героев или автора, и грань — призрачна.

— Когда-то вы говорили, что ваше творчество дробится на периоды: молодежный, сатирический, западный. Какой теперь?

— Метафизический — это мне сейчас пришло в голову, когда вы спросили.

— Раньше писатели до книги старались опубликоваться в журнале. Какая ваша позиция на сей счет?

— Раньше — да, без журнала у тебя не было шанса быть замеченным. Сейчас есть хорошие журналы — «Знамя», «Октябрь», — но как литературный вернисаж журнал себя изживает. Две пьесы из последнего романа вышли в журналах, но никто их не заметил. Надо сказать, на Западе ситуация та же: книга — главное.

— Битов, Владимов, Искандер, Трифонов — линия ваших литературных пристрастий претерпела изменения?

— Моя непреходящая любовь — Юрий Трифонов. И его незаслуженно забыли, как забыли и Юрия Казакова. Для меня Трифонов — это Чехов 70-х.

— Как вам кажется, современная русская литература на Западе интересна лишь в качестве фольклорного явления?

— Вообще не интересна. Несмотря на все мои претензии к русской литературе, мне она представляется одной из самых сильных. Но, увы, на Западе устойчиво держится интерес к латиноамериканцам, зарождается — к Китаю. Среди русских имен по-прежнему звучат Достоевский, Толстой, Чехов, в качестве новичка входит Гоголь. Из русских бестселлеров последних лет могу назвать только книгу Радзинского о царях. Не пропустили они еще нашу культуру в свой мир, и это, конечно, очень обидно.

— Вы были председателем одного из последних конгрессов ПЕН-клуба, и я помню грустные ноты в вашем выступлении: литература может стать атавизмом.

— Я думаю, что всегда будет жива поэзия, это потребность, состояние души. Роману как необходимому атрибуту современной жизни исполняется 300 лет. Возможно, он и отомрет, а наше время будут вспоминать как время романа. Может быть, появится какая-то новая утонченная форма самовыражения. Не знаю. Здесь это не так ярко, но в США, например, идет явный кризис направления «фикшн». В тех магазинах, где были огромные отделы художественной прозы, осталась буквально пара полок. Читают мемуары, психологию, антропологию, историю.

— У вас выходили прекрасные сборники эссе. «В поисках грустного беби» был просто праздник! А когда-то вы хотели издать «Радиодневник писателя», по материалам, сделанным для «Свободы» и «Голоса Америки». Это издание состоялось?

— Не состоялось, а почему — не знаю. До сих пор хочу собрать свою «клеветническую деятельность». Как говорит один мой герой из «Кесарева свечения»: «Бодрящее было время — время «холодной войны»!»

— Было время, когда вы ощущали себя в Америке «вновь прибывшим», потом — эмигрантом, членом американского общества. Какое состояние теперь, когда вы часто бываете в России?

— Раздвоенное. Я говорю: ваш посол — наш посол, ваши — наши. Все смешалось. Два паспорта, две квартиры. В России сейчас гораздо более космополитичное общество, а в Америке мои коллеги смотрят на меня с удивлением.

— В какой жизни труднее найти время для писательства — в советской, американской или российской?

— В России писать совсем не могу — трудно уединиться. Здесь я «тусуюсь», тут масса интересного, а возраст идет уже не тусовочный. Пока мой письменный стол — в Штатах, но я собираюсь уйти из университета в отставку. Переберусь в Европу, поселюсь где-нибудь на полпути к Москве — и буду писать.