Эти три дня жаркого и дождливого августа пронеслись, как жизнь. Все было в этой жизни — испуг, отчаяние, злость и досада, удивление, а затем все сменилось радостью, восторгом, ликованием. И как в настоящей жизни здесь было бесшабашное мальчишество: мы, молодые журналисты областной молодежной газеты, 19 августа звонили дежурному по управлению облКГБ и шутливо спрашивали, зажимая рты руками, чтобы не рассмеяться, какие, мол, будут распоряжения...
На другом конце телефонного провода грязно выругались и сказали, чтобы мы не морочили голову — дескать, и сами не знаем. Они уже не знали. А мы еще не знали, какой метеорит промчался тогда над нашими головами. Он мчал мимо, этот гигантский метеорит, а мы бросали ему вслед мелкие кусочки гальки...
«Вот это да!» — это был самый популярный рефрен, куда популярнее, чем крики на улицах в поддержку Ельцина. «Вот это да!» — система развалилась на глазах, хотя казалась железобетонной, незыблемой, нерушимой, как в словах давно уже не отвечавшего действительности гимна, все еще звучавшего по радио в 6.00 утра. «Вот это да!» — мы слушали почему-то не приглушенные «голоса» и поражались смелости говорящих суперкрамолу Афанасьева, Сахарова, Попова, Ельцина, Бурбулиса, Гринева. «Вот это да!» — мы поражались, что люди не боятся летающих над Верховной Радой в Киеве вертолетов или вдавливающих асфальт танков в Москве.
В августе 1991 года все были заражены надеждой. Тяжело было понять, что за три дня не изменишь того, что вбивалось в головы семьдесят пять лет. Тяжело было смириться с мыслью, что партократы и консерваторы не ушли из страны, а если и ушли, то ненадолго и затем, чтобы покрепче перепрятать капиталы «партвзносовского» происхождения. Тяжело было сознавать, что в разваливающемся на глазах молохе каждому в его отколовшемся куске досталось почти поровну огорчений, разочарований, горестей и потерь. Трудно было усвоить, что в обмен на ядерное оружие не дадут досыта поесть, что уже тогда, в 91-м, были заложены «основы» очень многих техногенных катастроф, которые теперь, словно смерч, пожирают человеческие жизни. В том августе все казалось простым: «...до основанья!» А затем?
Романтики правили бал. Мы любили и боготворили их искренне. И неудобно было и заикнуться, что на каждого революционного романтика неплохо бы заиметь по два-три прагматика. Это чтобы «...а затем!» Это был гигантский девятый вал — на серфе стояли лишь они, романтики, и их подхватывали эти гигантские волны. И их возносили ввысь...
Увы, не все достойно пережили этот взлет. Кто-то остался «вечным революционером», кто-то — «вечным романтиком». Кто-то так и не смог оторваться от серфа...
Минуло одиннадцать лет. У нашей страны появилась своя история. Побед, поражений, неудач, достижений. Свои герои, свои изгнанники, свои предатели и свои пророки. Эту историю вместе пишут наши космонавты, спортсмены, сгоревшие донецкие шахтеры и разрезанные самолетом львовские малыши, ее пишут сытые олигархи и голодные бомжи, пишут ее в сессионном зале и на крымском пляже депутаты, пишут больные туберкулезом и СПИДом, пишут за шахматной доской и с компьютерной мышкой наши акселераты, пишут заезжие пиарщики и самодовольные технологи, пишут футбольные легионеры и беременные соседские женщины, пишет старушка в очереди за наследием ушедшего в небытие Союза, пишет школьник сразу на двух иностранных язках — английском и русском, пишет молодой милицейский старшина и вор в законе, эстрадные звезды в забитых до краев дискоклубах и ночные путаны на пустынных ночных бульварах Киева — все мы пишем эту историю.
Мы все идем и идем чрез тернии к звездам, поражаясь, сколь многочисленны тернии и недостижимы светила.
Мы просто живем — торжествуя на праздничных парадах и горюя на становящихся привычными похоронах.
Все — как в жизни. Все — как в том августе одиннадцать лет назад. Испуг, отчаяние, злость и досада, удивление, а затем — радость, восторг, ликование.
Но лично я — оптимист. Потому что эти одиннадцать лет не прошли даром. Они дорого достались — как любой исторический опыт. Но они много стоят — как любой исторический опыт. И кто сказал, что тот гигантский молох должен был расколоться лишь на островки радости и беззаботного веселья? И кто гарантировал, что подскажет нам самый правильный рецепт, укажет самую короткую дорогу? И кто возьмет на себя смелость сказать, что же будет «затем», после «...до основанья!»?
Наливай, дружище! Выпьем за те три счастливых дня в августе. Помнишь, какое настроение было у нас тогда? Помнишь, как светились наши глаза? Ты же веришь, что так еще будет не раз, правда? А иначе зачем...
