Каждое лето Южная Франция превращается в грандиозную фестивальную площадку. Авиньон возвышается над ней царственным исполином, но отнюдь не претендует на монополию. Десятки городов затевают у себя в летние дни разнообразные художественные импрезы, и некоторые из них, вроде фестиваля современного танца в Монпелье или «Фотографических встреч» в Арле, в последние годы завоевали безоговорочный авторитет и недюжинную популярность. Фестиваль европейского театра в Гренобле тоже принадлежит к событиям такого рода. По масштабам программы и бюджета ему, конечно, с Авиньоном тягаться трудно, но его организаторы, кажется, и не замахиваются на чужие лавры. Автор фестиваля, актриса и режиссер Рената Скан, имеет два безусловных козыря: доброжелательность и вкус. Обостренное художественное чутье помогает ей приглашать в Гренобль зачастую еще «не засвеченные» на европейской фестивальной карте, но оригинальные и потенциально сильные театры. Она привечает молодых режиссеров, постоянно приманивает на фестиваль свободолюбивые труппы, избравшие кочевой образ жизни и готовые играть хоть на ратушной площади, хоть во дворе лицея, хоть на узенькой улочке. Судя по всему, сама Рената — не догматик, она сохранила очень чистый взгляд на театр, а потому радуется самым различным его проявлениям, что для составителя фестивальной программы — безусловное достоинство. Не закабаляя себя жесткой концепцией, она доверяется интуиции — и побеждает. По крайней мере, за восемь лет ее фестиваль приобрел немалую известность, чему, по-видимому, способствовала и удивительно дружеская и праздничная атмосфера, которую организатору удалось здесь создать. Фестиваль в Гренобле поразительным образом сочетает открытость публике, ради которой он, собственно, и затевался, и сугубо корпоративную интимность. Трудно вообразить себе что-либо более демократичное. На время фестиваля в сквере на площади Гюго растягивается гигантская палатка, тент, как ее здесь называют, и для приехавших в Гренобль артистов устраиваются в ней обеды и ужины. Собственно, поесть здесь ты можешь, когда угодно, и для этого вовсе не обязательно быть участником или гостем фестиваля. Любой прохожий, не будь он даже заядлым театралом, может заглянуть сюда вечерком, послушать, например, арабское трио, выпить вина, потанцевать, познакомиться с актерами. Да и приезжающие на фестиваль артисты имеет удивительную возможность общаться, обсуждать увиденные спектакли, говорить друг другу комплименты. Естественно, хлебнув вина, которое тут подается к каждой трапезе. Как правило, разговоры о театре не ограничиваются в Гренобле хмельными посиделками под тентом. В предыдущие годы здесь организовывались дискуссии о современной сцене, нынешним летом собравшиеся в Гренобле режиссеры и критики обсуждали показанные спектакли, мастер-класс, проведенный с французскими актерами украинцем Андреем Жолдаком, и представленные на специальных чтениях современные пьесы не за круглым столом, а, так сказать, в частном порядке, но материала для раздумий и споров Рената Скан им дала предостаточно: как развивается и куда движется европейский театр, по гренобльской афише можно судить достаточно достоверно.

«Правда меня убивает», — призналась за две недели до самоубийства англичанка Сара Кейн, к чьим безысходным пьесам сегодня регулярно обращаются молодые европейские режиссеры. В Гренобле свою версию «Жажды» представлял литовский Театр Оскараса Коршуноваса. Четыре юноши и четверо девушек лежат на полу. По-видимому, это наркоманы в больничной палате. Полтора часа герои с отчаянием выплакивают в подушки свою боль, страдание и неисчерпаемые обиду и ненависть к миру. Собственно, больше ничего у них не осталось. Нет, есть еще их молодость, но вся присущая ей энергия брошена на то, чтобы упрямо доказывать, что эта молодость загублена. По сути, даже говоря о трагических случаях биографии (к примеру, об инцестуальных психологических травмах; очень, между прочим, модная сегодня тема), персонажи не склонны считать их главными причинами, сокрушившими их жизнь. Они в принципе воспринимают мир как агрессивный хаос, а сами являются воплощенным симптомом его абсурда. Одинокими и неприкаянными осколками человечества, абсолютно не нужными обществу и не интересными самим себе. Несмотря на искренность, с которой жалуются на свой печальный удел герои, сострадать им нелегко. Ведь они оплакивают не столько свою трагическую судьбу, сколько собственную пустоту.

Между тем появление подобных пьес и мейнстримных спектаклей — очевидно, симптоматичное явление. Ни европейский достаток, ни европейское чувство безопасности и социальной защищенности не делают людей автоматически счастливыми. Потребитель заглатывает то, что его заставляет глотать реклама, но не может совладать с разъедающей его изнутри скукой и дефицитом метафизических смыслов. Во французской провинции, как нигде, ощущаешь это сонное благополучие мира эпохи глобального потребления. Единственное событие, способное взбудоражить горожан, — объявление о скидках в магазинах. Здесь можно наблюдать даже забытые с советских времен очереди. Между прочим, сбылась и мечта большевистских пророков о всемирном интернационале: все племена и расы, кажется, смешались в типичнейшем провинциальном Гренобле: индусы и турки, латиноамериканцы и славяне. Им не тесно, смешанные пары бродят в обнимку до поздней ночи, им хорошо друг с другом и не страшно. Искусство, однако, предупреждает, что это умиротворение — мнимо, а стабильность — эфемерна. Искусству вообще свойственно выворачивать мир наизнанку, обнажать при свете дня ночные кошмары, озвучивать дремлющие в подсознании тревоги. Так вот, не только на фестивале в Гренобле, но и повсюду постоянно видишь спектакли, напоминающие яркий рассыпанный конструктор, который режиссер безуспешно пытается сложить. Эти усилия и составляют истинную суть практически всякого представления. Оно может рядиться под карнавал, клоунаду, кабаре, реконструкцию ритуала, даже под психологическую драму — на поверку спектакль все равно выглядит как бессвязное мычание, иной раз весьма задорное, иногда глубокомысленное, но всегда — сбивчивое и фрагментарное.

Гренобльский фестиваль демонстрировал эту тенденцию во всех возможных жанрах. Итальянская труппа «Teatro Actores Alidos» (название приблизительно можно перевести как «Возрождающиеся актеры»), пытаясь вернуться к истокам народной памяти, обращается к древним, дохристианским сицилийским мифам и сочиняет спектакль «Праистория». В спектакле есть все: горловое пение и танцующие полуобнаженные женщины, очаровательная девочка, бессмысленно бегающая по сцене среди огромных, страусиного размера, яиц, и выскочивший точно из детского утренника гном, тщетно старающийся казаться страшным, бутафорское распятие и скульптурно застывающие на подиуме мужчины с ножами и девушки с разведенными ногами. Нет только скрепляющей эту развесистую этнографию вперемешку с обнаженными женскими бюстами мысли. Куда дальновиднее и честнее поступают режиссеры, сочиняющие в таком же одноактном евростандарте (спектакли сегодня, как правило, играются без антракта; публику надо развлекать, но не утомлять; кроме того, представление в одном действии гарантирует, что зрители не разбегутся) комические, фарсовые, водевильные или кабаретные зрелища. Умный и умелый болгарин Стефан Москов придумал, к примеру, спектакль «Комедия слуг», сделав его главными героями гольдониевского Труфальдино, мольеровского Сганареля и Санчо Пансо Сервантеса — лукавых и преданных лакеев и оруженосцев их классических хозяев — итальянских синьоров, Дон Жуана и Дон Кихота. Идея остроумная, к ней легко пришпиливается любая концепция — хоть о неистребимости площадного театра, хоть о гибели крупных героев на современной сцене, хоть извечный трюизм о «свите, играющей короля». На самом же деле, зрелище являет собой грубый капустник, где профессиональные, весьма ловкие, кстати, актеры корчат рожи и отмачивают шутки куда там аматорам из наших КВНов. Словно спохватившись, в финале режиссер притрушивает свое переперченное и пересоленное жаркое укропчиком лирики, но зрителя это, скорее, обескураживает. Он благодарен и за глуповатую, беспечную вампуку, которой его потчевали. Публика приходит развлекаться, развеять плотную скуку, ей одинаково оказываются милы и болгарские виртуозы, и бродячий франко-испанский «Маленький театр хлеба», голосящий балканские и еврейские песни, декламирующий монологи короля Убю, разыгрывающий сценки из чеховского «Медведя» и, чтобы зрители не зевали, периодически запускающий шутихи и бахающий в барабаны. Какая тут концепция? Мы вместе и нам хорошо. «Если хотите, — ободряет публику глашатай, — можете подпевать и забираться с ногами на скамейки». Зрители откликаются. Как миролюбиво отзываются на подначки испанского клоуна Леандра Риберы, собиравшегося было пробудить вместе со своей смешливой партнершей в представлении «Мадам и месье» сочувствие публики к отверженным беднякам, ночующим в бочках и картонных коробках, да, не нарушая стандарт, сбившегося, в конце концов, на ужимки, кундштюки и «сюси-пуси» с залом.

Конечно, между заигрыванием с публикой и фрагментарностью художественного мышления в современном театре существует некая связь. Но сама эта дробность композиции, спринтерская отдача в автономном эпизоде, нечеткость, а то и паралич мысли сигнализируют все же о чем-то большем, чем стремление режиссеров сделать восприятие спектакля максимально комфортным для зрителя, играть его компактно, весело, динамично. Тут, повторю, возможно, выходит наружу то, о чем убаюканная своим потребительским покоем Европа (забавно рекламирует свой «антиглобалистский», размещенный где-то на ферме в Провансе театр один из участников фестиваля — Андре Мойрал: «Коллективный обед может быть завершен спектаклем, концертом, поэтическим вечером. Ветчина, сыр, свежие овощи — в ресторане, а в нашем исполнительском меню — все, что вам угодно, от классического театра до кабаре, от Шопена до Гершвина») пока не подозревает или боится себе признаться. И что смертельно, ломотно чувствовала Сара Кейн, заразившая знанием правды своих несчастных героев, у которых есть все, кроме сил быть счастливыми.

В этом смысле мы все-таки, как ни парадоксально это прозвучит, пока находимся в выигрышном положении. Показанная на фестивале в Гренобле Черкасским театром «Женитьба» Андрея Жолдака (подробно «СН» писали об этом спектакле в №10, 2001 г.) оснащена не только оригинальной сценической лексикой, но и несет в себе абсолютно недоступную многим европейским режиссерам энергию мысли. А еще — актерской страсти. Дикой и жертвенной. При всем трагизме жолдаковского спектакля (надо было проехать сотни километров до Гренобля, чтобы увидеть в нем не только «антологию любви», но и пронзительный рассказ о чумазом и вдохновенном быте канувшей в тартары советской империи) в нем вибрирует такое неистовство жизни, что даже начинаешь уважать территорию, которой он рожден. Чего-чего, а жажды жизни нам не занимать.

Это и французы почувствовали. Публика в Гренобле, я уже говорил, вообще отзывчивая. Ее веселят, она смеется. Ей демонстрируют страдания отверженной молодежи, она сочувствует. Ей долго и сбивчиво рассказывают об умершем поэте, она вежливо внимает. Ей показывают глянцевые сицилийские ритуалы, она любуется ими. После спектаклей зрители искренне и коротко аплодируют и отправляются продолжить развлечение в ближайшее кафе. После «Женитьбы» зал устроил черкасщанам двадцатиминутную овацию. Проняло Гренобль, короче.