Собеседники автора: Лиз Барнс (журналистка); Вадим Верник (журналист); Игорь Верник (актер); Елена Жирнова (врач); Инга Михайловская (криминолог); Эндрю Уахтел (филолог).

Этот разговор посвящен проблемам людей, которых можно было бы назвать физиологическими диссидентами: рыжеволосым, левшам, близнецам. Всерьез ими занимается, прежде всего, медицина. Так что послушаем сначала врача Елену Жирнову, специалиста в этой области.

— Генетически самые древние диссиденты в мире — рыжие. У них совершенно особый обмен веществ, что вызывает у них отличные от остальных людей реакции — как температурные, так и аллергические. Это всегда бурные реакции. Если во время дежурства в больницу поступает рыжий, то врач старается почаще заглядывать именно к нему. Ведь его реакция на лекарства может быть совершенно непредсказуемой. У них очень низкий болевой порог; на боль они могут отреагировать даже потерей сознания.

— А кого еще вы отнесли бы к физиологическим диссидентам?

— Левшей. Их, как и рыжих, тоже отличает повышенная эмоциональность, я бы даже сказала, сверхчувствительность. Среди детей, попадающих к психоневрологам, леворуких очень много. Особенно тех, кого пытались переучивать. Еще они необыкновенно обидчивы.

— Как вы полагаете, шепелявых, альбиносов и шестипалых тоже можно назвать физиологическими диссидентами?

— Альбиносов, пожалуй, да. Они, кстати, упоминаются даже в Библии. Что до шестипалых, то отклонений в поведении у них, как и у прочих людей с мелкими пороками, мы, как правило, не наблюдаем.

— А шепелявые и картавые?

— Шепелявость и картавость, честно говоря, как правило, все-таки появляется из-за ошибок педиатров.

— А к кому вы относите близнецов?

— Близнецы — это обычные дети. Их необычность состоит только в том, что (мы говорим об однояйцевых близнецах) у них и психологические реакции одинаковые, и белковые тесты совершенно идентичны.

— У рыжих, левшей или близнецов вырабатывается своя, так сказать, диссидентская психология? Отличительные свойства воспринимаются ими как норма или все же для них это травма?

— Я думаю, что, по большому счету, это все-таки воспринимается как абсолютная норма, и только какие-то дефекты воспитания или неудачная среда дают поле для агрессии.

— Есть ли в отклонении от нормы свои плюсы?

— Пожалуй. Вот эта сверхэмоциональность рождает очень много талантливых людей. По историческим сведениям, именно среди элиты древних народов часто встречались рыжие. Более того, храмовых жриц в древнем выбирали по цвету волос. И ценился именно рыжий оттенок, особенно в сочетании с зелеными глазами.

— Флорентийки Боттичелли тоже рыжеволосые...

— Но часто не от природы. Это была особая практика флорентийских женщин. Они смачивали волосы чистой водой из различных источников и сидели на солнце, чтобы получить этот рыжеватый оттенок.

В детективных романах, да и не только в них, писатели часто наделяют преступников причудливой внешностью. Бугристым черепом, петлистыми ушами, шестым пальцем. Но это — художественный вымысел. Интересуют ли физиологические диссиденты серьезную науку, криминологию? Я задал этот вопрос московскому профессору-криминологу Инге Михайловской.

— Нет, как криминолог я знаю: прямой связи между физиологическими особенностями, о которых вы говорите, и склонностью к преступности не существует. Индивидуальные черты человека — это один пласт проблемы, который, кстати, больше относится к области художественной литературы, чем науки. Или, во всяком случае, к психологии. А криминология — это социология преступности. Если бы этот фактор был так важен, то тогда в местах лишения свободы мы видели бы значительно больше рыжих или левшей.

— Но согласитесь, что особо чувствительные, эмоциональные люди, скорее склонны совершить импульсивный, даже безрассудный поступок, чем люди уравновешенные.

— Дело в том, что не нужно связывать любое преступление с импульсивными поступками, а любой импульсивный поступок с нарушением закона. Это рассуждения на глазок, они не имеют под собой никакой статистической основы, каких-то достоверных фактов.

— У английского классика Артура Конан-Дойла есть детективный рассказ «Союз рыжих». Вы полагаете, писатель зря связывает рыжих с криминалитетом, возводит на них напраслину?

— Да, я так считаю. Но из этого рассказа можно и совершенно другие выводы сделать, вовсе не о рыжих, а особых социальных и культурных нормах, возникающих в замкнутой системе. Ну, скажем, в изоляции. В армии, в тюрьме... Когда общество отсеивает некую группу людей по какому-то признаку, они образуют свое сообщество, и в нем могут возникать собственные социальные нормы, в том числе и противоречащие действующему закону. Но это опять-таки не потому, что они какие-то люди рыжие или служат в армии, а именно из-за закрытости системы, в которой они находятся. Точно так же, как, допустим, москвичи воспринимаются в других регионах России как некий особый и довольно неприятный народ.

В Ирландии рыжие составляют не меньшинство, а половину населения, если не большинство. Может быть, ирландские проблемы — массовая эмиграция, религиозные и гражданские конфликты — это следствия не только британского империализма, но и бурных человеческих эмоций, свойственных рыжеволосым? Я спросил об этом ирландскую журналистку Лиз Барнс.

— Трудно сказать. В Ирландии считается, что рыжие — это потомки викингов, попавших сюда в средние века. Но если задуматься над тем, что викинги приехали из Скандинавских стран, а сегодня скандинавы считаются холодными блондинами, то почему в Ирландии их потомки остались не только рыжими, но и страстными, эмоциональными людьми? С другой стороны, мне кажется, что рыжие ирландцы заметнее не в самой Ирландии, а в тех странах, куда они эмигрировали. Вот в Соединенных Штатах полно рыжих ирландцев. Среди полицейских их много, среди политических деятелей. В Австралии и в Канаде — масса рыжих ирландцев, довольно знаменитых. А если смотреть на нынешнее поколение известных ирландцев, то рыжих среди них почти не найдешь. Посмотрите на лидеров наших политических партий: среди них нет ни одного рыжего. С другой стороны, если подумать, что сейчас Ирландия пользуется довольно дурной славой как страна террористов, быть рыжим террористом не очень-то удобно: это слишком броский опознавательный знак... Конечно, это шутка.

— Лиз, а сами вы никогда не мечтали о рыжих волосах?

— В школе у меня была очень близкая подруга, рыжая, даже морковная, и я ей страшно завидовала. Она же, наоборот, ненавидела свои волосы. Когда я повзрослела, я решила перекрасить волосы в рыжий цвет, но они мне совсем не пошли, так что пришлось отказаться от этой идеи. Зато я левша.

Левшей в этом разговоре представляет американский профессор-славист Эндрю Уахтел.

— Быть левшой в Америке — это не такая большая проблема, как быть левшой в Европе. В Америке детей-левшей не переучивают, потому что считается, что это вредно, что это психологически их травмирует. Но с другой стороны, никто специально под левшей не переделывает приборы, машины, а это самая большая для них проблема. Ты постоянно испытываешь тысячу маленьких обид. Ты стараешься, допустим, резать бумагу ножницами. Вы пробовали резать бумагу ножницами левой рукой? Это совершенно невозможно. Они просто не работают. А купить ножницы, которые сделаны специально для левшей, практически невозможно. Особенно обидно, если ты ребенок, и у тебя нет денег.

— Если у вас родится леворукий ребенок, вы будете его переучивать?

— Нет. Я не сумел бы этого сделать, даже если бы хотел.

— А с левшами других стран вы чувствуете солидарность?

— Я очень редко встречаю левшей в других странах. А в Америке их очень много. Например, все заметили, что соперники на последних президентских выборах, Буш и Клинтон — левши. Но вообще-то с левшами в других странах я чувствую солидарность, потому что это как бы братство меньшинства.

— Врачи говорят, что леворукие люди особо эмоциональны и обидчивы. Вы с этим согласны?

— Ну, может быть, я и есть такой. Самое интересное, что, по статистике, левши в Америке умирают раньше, чем правши. Считается, что левши чаще гибнут от несчастных случаях, потому что, повторю, все в мире приспособлено именно для правшей. Но все же я думаю, что мы умираем от всяких маленьких обид и стрессов: стараемся, пытаемся, но сделать не можем, а это фрустрация на всю жизнь. Вот что убивает левшей!

И наконец, последнее интервью — с близнецами Вадимом и Игорем ВЕРНИКАМИ. Вадим — тележурналист. Игорь — актер и телеведущий. Я задавал им одинаковые вопросы, но говорил с каждым с глазу на глаз. Первый вопрос: можете ли вы подтвердить или опровергнуть мнение, что у близнецов не бывает чувства одиночества?

ВАДИМ: Знаете, я скорее соглашусь с этим утверждением. Действительно, я в детстве это чувство не испытывал. Тут врачи правы.

ИГОРЬ: Я всегда ощущал присутствие брата и, кажется, даже не бывал один. Я всегда знал, что у меня есть близкий человек, и даже неважно, могу я с ним в эту минуту поговорить или нет.

— Когда вы заметили, что отличаетесь от обычных братьев?

ВАДИМ: Для меня всегда было органично, что рядом брат, мой ровесник. Но у нас есть еще брат, который старше меня и Игоря на девять лет, и, знаете, тут как раз был парадокс: ему всегда не хватало этого братского чувства; у него был момент какого-то внутреннего одиночества, когда он видел наши отношения. Я понял его, когда однажды мы с Игорем расстались месяца на два (он уехал на гастроли в Канаду). Так вот, у меня было ощущение, что чего-то не хватает, прямо как руки или ноги.

ИГОРЬ: Конечно, я думаю, что, по сравнению с обычными братьями, у нас какая-то особая степень родства. Я иногда даже уснуть не могу, зная, что Вадим должен приехать домой. Потому что волнуюсь.

— Вам хотелось чем-то отличаться от брата?

ВАДИМ: Получилось так, что довольно долго мой брат меня затмевал, и мне хотелось походить на него. То есть в нашем дуэте, если можно так сказать, безусловно, с детства он был лидером, и это я даже чуточку культивировал в нем: мне было удобно и легко за его спиной.

ИГОРЬ: Мне совершенно не хотелось ничем отличаться от брата. А вообще-то, мы очень разные. Даже внешне.

— Вы когда-нибудь ловили себя или друг друга на том, что молча думаете об одном и том же, теми же словами?

ВАДИМ: По-моему, ничего мистического в наших отношениях никогда не было.

ИГОРЬ: Иногда мы вместе вспоминаем одну мелодию, и, например, кто-то из нас запоет, а другой говорит: «Ой, я только что думал об этой песне».

— Можно ли сказать, что у вас с братом общая память?

ВАДИМ: Думаю, да. Хотя в общем мы люди разные — и по характеру, и по эмоциям, и по взгляду на многие вещи. С годами это различие даже обострялось, и у нас, случалось, возникали конфликты. Если бы мы были одинаковые, нам было бы не интересно друг с другом.

ИГОРЬ: Общая память? Не знаю. У Вадика, кстати, феноменальная память. Он помнит какие-то случаи с детства, о которых я совершенно забыл, помнит какие-то мои слова и поступки, а я, например, нет.

— Случалось ли, что вы влюблялись в одну девушку?

ВАДИМ: Да, было дело. В школе. Мне очень нравилась одна одноклассница, но она предпочла Игоря. Ну, я молча с грустью ушел в сторону.

ИГОРЬ: Мы влюблялись в одних девушек, но у нас никогда не было из-за них ссор и драк, потому что у меня брат очень, ну, тонкий человек... Была девушка, в которую Вадим влюбился, и я был влюблен в нее тоже. Мне, наверное, проще переходить любые границы, и в какой-то момент я с ней объяснился. К счастью, а может быть, к несчастью нашему братскому, она ответила мне взаимностью. Мы тогда учились в девятом классе. Я очень переживал, как брат на все это отреагирует, и не знал, как сказать ему об этом. Но он, конечно же, все понял.

— Вы ревновали брата к друзьям?

ВАДИМ: Нет, такого не было. У нас всегда было очень много друзей, и сейчас многие друзья у нас общие.

ИГОРЬ: Нет, я не ревновал брата к друзьям. Я иногда ему завидовал, что у него есть приятели в какой-то параллельной нашей общей жизни.

— Чувство одиночества может быть очень творческим. Не кажется ли вам, что вы что-то потеряли, не испытав его в детстве?

ВАДИМ: То, что мы были всегда вместе и рядом, наверное, в чем-то меня обеднило, потому что, как я уже говорил, я за спиной брата прятался, и мне часто трудно было принять какое-то решение.

ИГОРЬ: Одиночество, думаю, я испытывал. Знаете, лет в 14 все проходят эту стадию, когда в тебе зарождается что-то новое, и ты начинаешь писать стихи, и садишься на подоконник, и смотришь в небо. Это такое юношеское, что ли, одиночество.

— Если пофантазировать, вы бы хотели снова родиться вместе?

ВАДИМ: Я и не представляю, как может быть иначе. Мы запрограммированы быть рядом.

ИГОРЬ: Трудно представить себе подобное, но, если такое чудо возможно, я бы хотел родиться вместе с братом. Это было бы таким же счастьем, как то, что мы сейчас вместе.