Смешливые, смазливые мороженщицы вовсю торгуют у подножия Музея Фридриха. Правда, продукт, предлагаемый ими, с подвохом: истомившийся от жажды получает в руки подкрашенный кусок льда на палочке с памятной зарубкой: «Документа XI». Вкусив его, так приятно поваляться на лужайке (благо, она как раз под боком), чем и пользуются десятки пар и просто индивидуалов, утомленных не столько солнцем, сколько многообразием художественных экспозиций «Документы» — международной художественной выставки, проводящейся в этой комфортабельной и экологически безупречной провинциальной глуши раз в пять лет, начиная с 1953 года.

В Касселе, впрочем, и без «Документы» есть на что поглазеть: замечательные садово-парковые ансамбли, не без основания сравниваемые с Версалем; музеи ковров и пыток; кирха зрелого романского стиля; наконец, галерея современного искусства, где навалом Бойса с Маркусом Люпертцем. Между прочим, оба — неоднократные участники «Документы»; покойный Бойс блистательно «отметился» здесь пять раз, его коллега — дважды. Кассель — город небольшой, жителей в нем на десяток тысяч меньше, чем в наших Ривне или Тернополе, но, при всем своем патриотизме, ну никак не могу представить подобной выставки в каком-либо из отечественных областных центров! Западное искусство стремительно размывает антагонизм между метрополией и провинцией; для нас пока этот закон не писан: живем иерархиями и контрастами.

В Касселе — все рядом, до всего рукой легко подать. И выставочных площадок «Документы» — исчислимое количество, и почти все они размещены по одной линии, словно вычерченной под ровнехонькую линейку, да и расстояния между ними 5 — 10 минут бодрого ходу. Для особо ленивых, впрочем, заведен специальный автобусный рейс, к тому же по Рульде-реке курсирует катерок, связывающий вас с единственно отдаленной частью экспозиционного организма — Binding-Brauekei, бывшим пивным заводом, где, кстати, и размещены самые интересные экспонаты. Звенья одной цепи — в переносном смысле и буквально: Banhof (железнодорожный вокзал) — Museum Fridericianum ( Музей Фридриха, откуда и начиналась почти полвека назад «Документа») — Documenta-Halle (ангар из стекла и бетона, по архитектуре напоминающий здание для советских конференций). Вот, пожалуй, и все. Разве что чуть в сторонке можешь наткнуться на пару-тройку инсталляций — так называемые «Проекты общественных пространств», да, свернув налево, непременно замрешь перед гигантской мотыгой Класа Олденбурга, оставшейся городу от 7-й «Документы» (возле скульптуры мирно посапывает нищий).

Но основное искусство на «Документе» сконцентрировано в павильонах. Сусеки стеклянных, бетонных, каменных, кирпичных блоков — порой маловкусны, зато неисчерпаемы. Сюда-то и стекаются почитатели contemporary art’a со всего мира. В этом году, благодаря фонду «Вiдродження», приняло это разноплеменное сообщество и группу украинских арт-критиков.

И впрямь, мог бы непосвященный с первого раза догадаться, что столы с мониторами и сопроводительной литературой — не справочное бюро и не учебный класс, а продукция художественного объединения «Park Fiction» из Гамбурга? Что книги по искусству, расставленные на полках, — это проект 40-летнего бенинца Мешака Габы «Музей современного искусства»? Что большинство вялотекущих, превышающих все пределы разумного метража фильмов — порою до 350 минут! — представляют видео-арт, а не телетрансляцию? Контрвопрос: а как же иначе достучаться до черствого человеческого сердца, если главный разговор нынешней «Документы» — снова о «горячих точках планеты»?

Грустный старый негр сидел, вперившись в экран... За полтора часа, проведенных мной в Documenta-Halle, мне больше не удалось сыскать примера столь последовательного зрителя. Поторчать пять минут, скользнуть взглядом, проглотить экспликацию — и дальше, дальше. Такова стратегия большинства посетителей. Как бы ни была компактна площадь «Документы XI », но и для ее осмотра требуется немалое время. Вот и остается грустный негр в одиночестве, даром, что чуть поодаль от входа в павильон шумит непритязательная ярмарка, где темнокожие торговцы шумно предлагают свои резные поделки, и в них духа подлинной Африки куда больше, чем в десятках гладеньких, бескрылых и просто утомительных творений в видеоформате.

Не будем, однако, придирчивы к «Документе»: сверхзадачу свою она выполняет отлично, не столько открывая новые имена (из 120 участников нынешней выставки лишь один не достиг 30-летнего рубежа, а среди множества тех, кому «хорошо за 40», встречаются и 80-летние патриархи), сколько добросовестно фиксируя жанровую структуру современного искусства. Не случаен, по-видимому, и принцип многократного участия именитых художников в «Документе». Можно не разделять меланхолической интонации Андрея Ковалева, посетившего «Документу» в 1992 году, но трудно даже 10 лет спустя что-то возразить ему по существу: «По своему статусу, она ближе к музею современного искусства. В силу самых разных причин новые звезды уже не продуцируются, отчего чемпионские титулы без особой борьбы достались сборной команде экс-чемпионов. Одно перечисление «звездного списка» «Документы» полноценно репрезентует историю искусств последних 30 лет». Стоит заметить, что о «чемпионских титулах» сказано метафорически: система наград и премий, столь любезная сердцу постсоветского человека, в Касселе отсутствует напрочь.

Но о звездах — все верно. Несмотря на перманентно провозглашаемые переоценки ценностей, и сегодня ни одна авторитетная выставка современного искусства не обходится без весомого присутствия престарелых «мандаринов». Даже в предыдущие десятилетия, когда «Документа» чутко улавливала «новые веяния», в 1968 году, отдав должное американскому поп-арту, пять лет спустя поприветствовав обойму гиперреалистов, в 1982-м с блеском показав европейский трансавангард в лице Польке, Палладино, Кифера, Клементе, Базелитца, так вот, даже тогда без «свадебных генералов» не обходилось. Посему не стоит удивляться, что на 2-й и 3-й «Документах», в 1959-м и 1964 гг., здесь блистали сюрреалистические зубры Роберто Матч и Хоан Миро, а в 1982-м сюда пригласили живую легенду андеграунда, 67-летнюю Мерет Оппенгейм.

В этом году «рекорд долголетия» побила 91-летняя скульптор Луиз Буржуа, представившая серию «Клеток», апеллирующих не только к эстетическому опыту сюрреализма, но и к магии сценического творчества. А ведь как стращали нас ее «тотемами» и «фрейдистскими отрыжками» (даром, что сама художница на дух не переносит психоаналитической доктрины), «фаллическими объектами», в виде которых она дерзнула воплотить в 1968 году... свой автопортрет! Ничего подобного в помине нет в ее сегодняшних работах. На рисунках — не фаллосы, а пара шлепанцев, не тотемы, а бесхитростные узоры. Что касается ее объектов, то они безмолвно кричат своей тряпичной плотью. Рожей раздавленной куклы. Измятой плотью паяца. Не хватает только клюквенного сока, источаемого раной...

Искусство — в клетке. (Или — «за стеклом» холодной поверхности монитора.) Чем это предпочтительнее искусства, «внедряемого в массы»? Стекло, по своей природе, двусмысленно. Прозрачный кокон почтительно облекает своим объемом предмет обозрения, не давая его энергии выплеснуться на зрителя, но так же ощутимо дистанцирует последнего от предмета искусства. Стекло — преграда, оно же и граница заповедной зоны, оттого и все в ней происходящее приобретает сакральный смысл, как, например, монотонное бормотание шестизначных хроноцифр ухоженными стариком со старухой в инсталляции Она Кавары «Миллион лет»). Клетка же даже честнее, поскольку не претендует на некую абсолютную прозрачность, поневоле асссоциирующуюся с подлинностью и правдивостью, в чем нельзя не ощутить скрытого противостояния «эстетике равнодушия», которая наложила отпечаток на продукцию видео-арта или позднего, принафталиненного концептуализма. Похоже, пришло время, когда содержание начинает соответствовать заявленному титулу, а «Документа» взаправду становится до неприличия документальной.

Сегодня, кажется, мало кто может сопротивляться тихой агрессии документа. Впрочем, и в контексте «Документы» это становится очевидно, роль оппонентов могут взять на себя живопись и суггестивная инсталляция. Традиционная изобразительность предстает в Западной Европе слабосильным, малокровным, но все же воспрянувшим Фениксом. Живописи здесь мало, очень мало, но практически все ее образцы высочайшего качества. Так что Украине с Россией, по совести говоря, лучше распрощаться с монополией на фигуративную картину, которую якобы во всем прочем мире «никто писать не умеет». Умеют: бельгиец Люк Тайман, Леон Голуб из США, шведка Сесилия Эдельфальк. Лучше меньше, да в Касселе. Люк Тайман в своих работах подвергает ревизии саму систему жанров — «Портрета», «Натюрморта», «Анимации», образцы которых максимально им увеличены и насильственно монументализированы. Однако обаяние авторской манеры столь значительно, что это ему «сходит с рук».

Одиннадцать полотен Сесилии Эдельфальк, выполненных в колорите «серой шейки», в разных ракурсах изображают один и тот же предмет: обломок позднеантичного портрета мальчика «резвого, кудрявого, влюбленного», для наглядности выставленного в этом же зале во всей своей мраморной красе. Вопреки всем законам физики, образ пухлогубого эфеба преисполняется могучей центростремительной энергией.

Леон Голуб одновременно и проще, и сложнее. Старейшина американского неоэкспрессионизма, вернее, его фигуративной ветви, решительно расходящейся с беспредметностью, он в молодости изучал историю искусств в Чикаго и только несколько лет спустя позволил себе обратиться к живописи, в которой преуспел немало. (Участие в «Документах» 1964-го и 1987 годов говорит само за себя.) Творчество Голуба — пример «горячего сердца» в «холодном мире», кажется, совершенно не предрасположенном ни к каким треволнениям. Однако художник неумолим. «Мы можем исчезнуть!», — словно рявкает он тревожной, едва ли не кровоточащей фактурой своих картин. Они обжигают как кипяток, эти «Большие бедствия войны», трансплантированные в ткань XXI века, с той оговоркой, что границы театра боевых действий сегодня столь же размыты, как и контуры изображений в картинах некоторых художников. Тела, привязанные к столбу, подвергаемые экзекуции, пыткам, достреливаемые из пистолета... Только ли в предельной откровенности секрет воздействия этих произведений? Думаю, нет, ведь в этой категории их мог бы легко посрамить репортажный снимок. Секрет, как ни странно, — в самой живописи.

Озарений на «Документе», как и на любой выставке, с гулькин нос, но каждая из них — чудо. Кроме «живописного эпизода», их полномочно представляет жанр крупномасштабной, суггестивной инсталляции, и в нем по-настоящему проявили себя африканцы. В первую очередь, 40-летний художник из Лондона Йинка Шонибаре. Его работа «Отвага и преступный разговор», как по мне, является сердцем не только Binding-Brauekei, где ему предоставлен огромный зал, но всей «Документы». Стекла выдавлены, клетка сломана. Зеленая карета взлетела под самый потолок. На низком подиуме — возня ряженых манекенов, перверсивные телодвижения, но при этом персонажи буквально обезглавлены (прием, апробированный автором еще в 1998 году при истолковании группового портрета Гейнсборо «Миссис и мистер Эндрю»). Тематический подтекст —забавы, устариваемые в далеком XVIII веке для юных английских аристократов, снаряжаемых их понятливыми отцами в колониальные «grand tour», благо, Империя бриттов росла не по дням, а по часам. Однако эпатирующее содержание инсталляции скорректировано, а в чем-то и усилено неистовым блеском колониальных тканей, еще в начале 1950-х производимых на фабриках Африки. Бьющая в глаза красочная безвкусица роскошных шелков производит впечатление «радостной тошноты». История предстает перед зрителем в виде противоестественного карнавала.

Лишь полсотни метров отделяет «Отвагу...» от зала, где выставлены рукописные книги и рисунки Фредерика Брюли Буабре, уроженца Кот-д’Ивуара. Над интерпретацией человеческой Вселенной художник работает более 60 лет, но чудится, что это — работы 25-летнего юноши, а, может, и чрезмерно плодовитого ребенка, озабоченного созданием, скажем, «Алфавита зверей». Его наброски, пиктограммы, наивные комиксы и добрые почеркушки словно лепят изнутри пространство зала, расползаются по столам, испещряют стены — до самого потолка, как бы рождая «новый мир». Буабре рисует-пишет книги под такими немодными нынче названиями, как «Деньги — это дьявол», в сотнях рисунков сопрягает миф и быт.

Если подобная наивность, если — предшествующее ей — бравурное бестыдство еще не исчезли с лица Земли, то не все потеряно в нашей жизни. А «Документа» тому — не помеха, а порука.