Собеседники автора: Хейки Ахонен (бывший заключенный), Виктор Бейлис (этнограф), Валерий Брайнин-Пассек (музыкант), Олег Васильев (художник), Луи Мартинес (эссеист), Фрэнк Уильямс (радиорежиссер).

В «Энциклопедическом словаре» Брокгауза и Эфрона 1897 года издания статьи о запахе нет. Вместо нее — отсылка: см. «Обоняние». В статье же об обонянии я нашел полезный совет: «Чтобы хорошо слышать запах, надо вдохнуть через нос пахучий воздух или, что еще лучше, прибегнуть к приему обнюхивания, состоящему в повторных коротких и быстрых вдыханиях». Ароматические возможности радио, к сожалению или к счастью, крайне ограничены. В одной из своих передач я как-то передал музыку Дебюсси «Звуки и ароматы в вечернем воздухе реют». Звуки, может быть, и реяли, но ароматов слышно не было. Хотя само слово «эфир» попахивает спиртом, апеллировать к носу слушателя в эфире трудно. Поэты часто повторяют, что у слов есть запах. Это действительно так: слова могут пахнуть. Внюхайтесь: жасмин, корица, гниение, укроп, апельсинная корка (но не апельсин!), моченое яблоко, винная пробка (но не вино: вино — это цвет, причем, красный). Поэты пользуются этими обонятельными аурами слов.

«Вновь пахнет яблоком мороз». В этой строке Мандельштама слова «хруст» нет, но именно оно скрещивает «яблоко» и «мороз» — и получается запах. Все же и по радио порой удается передать запах. Например, запах похмелья можно донести хриплым перегарным голосом актера Папанова. В передаче о сигарах я попытался передать их аромат густыми клубами джаза. Но начнем, наконец, наш разговор. Вот как видит и слышит запах этнограф из Германии Виктор Бейлис.

— Когда Баба Яга, прилетая на метле в свою избу, чувствует присутствие постороннего, она поводит носом и провозглашает: «Фу-фу! Русским духом пахнет!». Что это за дух такой, и почему он очевидным образом неприятен Бабе Яге? Русский дух здесь означает, что в дом, который стоит у входа в темный лес и является по сути вратами царства мертвых, проник человек со своими живыми запахами. Подобно тому, как живым тошнотворно неприятен запах мертвецов, так и покойникам неприятен дух жизни.

Все же пушкинское выражение «Здесь русский дух, здесь Русью пахнет» приобрело патриотический характер. Также, как ироническое поначалу «И дым отечества нам сладок и прятен» превратилось в ностальгически-томительное и мечтательное заглавие статей, рассказов, романа. На какое-то время обоняние национальное попытались заменить в России классовым чутьем. Нынче русский дух опять возобладал над классовым обонянием, и пролетарии больше не обнюхивают друг друга, хотя буржуйский дух еще различают. Впрочем, буржуйский запах для люмпена — это чаще всего запах богатых иноплеменников на рынке: грузин, азербайджанцев, евреев. Евреи — понятно: они не умываются, да и чесноком пахнут. А грузины? Может быть, от них приятно пахнет мандаринами, шашлыком, кинзмараули, боржоми? Нет, они, по мнению люмпена, тоже грязные и вонючие.

Говорят, Максим Горький считал, что для искоренения расизма людям следует чаще умываться, и только. А чем же пахнут русские для тех, кому важен русский дух? Нельзя сказать, что русский дух благоухает духами «Соtty», хотя не пахнет этими духами и француз-лягушатник. Русский запах даже в изображении писателей-почвенников часто связан с перегаром, потом, портянками, сырым луком, квашеной капустой, солеными грибочками, квасом. Есть тут сладостный букет? Нет, пожалуй. Но и ничего неприятного нет. Даже портянки чем-то симпатичны. Все свое. И вот это-то и есть главное: свой и в грязных портянках хорош. Чужой же, даже меняющий носки каждые два часа и обливающийся дезодорантами и одеколонами, все равно грязный и вонючий. Здесь все так же, как с Бабой Ягой, только вместо противопоставления мертвых и живых — два других супостата: кореш и вражина, свой и чужой.

Но бывает не то чтобы чужой запах и не то чтобы свой, но дурманящий, одуряющий, божественный, неземной, уносящий. Отсюда религиозное значение запахов и всяческие воскурения: ладан, к примеру. У Алексея Федоровича Лосева есть многостраничные рассуждения о благолепии и теплоте запаха восковой свечи в противоположность нечестивому духу свечи стеариновой. Ноздри — конечно, один из главных человеческих органов. Но орган этот, данный человеку природой, воспитывается, впрочем, как и все прочее, культурой. И тут ни убавить ни прибавить: кому и горький хрен — малина, кому и бланманже — полынь.

Теперь не о запахах вообще, а о конкретном запахе, об одном из самых стойких советских запахов. Вспоминает бывший политзек, эстонский журналист Хейки Ахонен.

— По данным Детской энциклопедии, человек способен отличать от десяти до десяти тысяч разных запахов. Животные, особенно собаки, отличают намного больше, но и десять тысяч — это очень много информации. Люди в местах заключения, где доступ информации ограничен, развивают как бы антенную информацию — нюх. В тюрьме вас всегда встретит специфическое амбре, как бы вобравшее в себя все местные запахи. И только чуть погодя начинаешь отличать запахи большой и маленькой камеры, бани, карцера, отстойника и баланды. Последняя провожает вас по всем коридорам, где ее раздавали. Она проливалась из бачков в щели в полу. В таллиннской тюрьме воняет гуще, чем в питерских «Крестах». А в пермской вообще баландой не пахнет: там запах почти стерильный, как в морге.

После этапа вас потрясает запах чего угодно, поскольку на этапе стоит вонь — смесь ароматов рыбы, мочи и насилия. Впервые я понял значение запаха как информации во время первой посадки в тюрьму, когда меня сразу сунули в так называемый «шкаф». Это каменный мешок без света. Я сидел там несколько часов и вдруг услышал шаги и лязг металла. Через некоторое время почувствовал некий новый запах. Опустился на колени у двери и внюхался основательно. Пахло как будто подсолнухом и овощными очистками. Только позже я узнал, что на ужин был винегрет.

Говоря о запахах, нужно, конечно, отметить яркие моменты: запах рыбы во время голодовки, запах сала в посылке фраера. Если менты рядом с карцером картошку и лук жарят, каждую каплю подсолнечного масла чувствуешь. Или запах духов жены начальника по режиму, она же тюремный стоматолог, проходящей по коридору. А мыло туалетное: ведь не на мытье его тратить! Лучше уж другу дать понюхать. Но самое ценное — это запах чифиря. Что касается развития нюха, то он, пожалуй, более развит у элиты. Ей куда важней не прикоснуться к поганым, опущенным, вонючим, у которых и нюх, и любое другое чутье притуплены. Что можно бесспорно отличить на нюх — это обстановку, ее запах. Ведь не зря говорят, что пахнет тем-то или тем-то, подразумевая ситуацию, положение дел.

О запахах своей алжирской юности вспоминает французский эссеист Луи Мартинес.

— В свое время бакалея была осью мировой политики. Недаром во многих языках одно и то же слово означает колонию и колониальные товары: специи, пряности. Настоящая империя — не что иное, как стратегическое пространство, где охраняется право на аромат: чая, кофе, корицы, ванили, порошков, стручков, зернышек. Когда хочу воскресить образ французской колониальной империи, я заглядываю в бакалею в моем городе в Провансе, где еврей из Туниса торгует недорогими заморскими чудесами, где на кулях с рисом отпечатался пот далеких грузчиков. Одного там нет, в этой городской лавке: незабываемого запаха бурой бараньей шерсти, из которой ткали бурнусы. Он остался по ту сторону моря, в хранилище детской памяти. Еще там, между почтамтом и лицеем в моем городе, — запах бензина. Он связывал нас с цивилизацией. Улица Революции, где теснились нищие евреи, пахла немытой бедностью, острым соусом и детским бельем. А дальше открывался огромный арабский базар с горшками из глины, с пыльными коврами, медными подносами; негры торговали желтыми и оранжевыми кореньями, порошками, а покупатели шумно толпились у отрубленных тупоглазых бараньих голов. Летом по террасам скользил дух гладилен и запеченых на угольях перцев. А спустившись к порту по ступенчатой улице Генуи, можно было почуять целую симфонию: серую ржавчину перил посередине покатой улицы, теплый предбанный ветерок у хамама, где ночевали бедняки и куда в назначенное время входили окутанные белым саваном одноглазые женщины, двор, где крикливые испанки-хохотуньи, напевая, жарили свежие сардинки. Один поворот вправо — и ко всему этому примешивался мокрый запах моря, влажной солью оседавший на затылках и голых по локоть руках.

В последние дни колониальной трагедии эти острые запахи пропали. К морской соли примешался дым пожаров, блевотины и раскаленного июньским солнцем асфальта. А со временем здесь исчезли бурнусы, женские ослепительные саваны и даже рыжие лохмотья. Улетучились запахи колониальных времен, а потомки бывших заклятых врагов толкутся в марсельских универмагах в искусственной кондиционированной прохладе, в скромном пластмассовом и нейлоновом душке, и их смуглые пальцы тянутся к мертвенной шкуре целлофановых оболочек.

Еще один отпрыск империи: британский радиорежиссер Фрэнк Уильямс. Он хорошо помнит не колониальные, а имперские запахи.

— Незрячий тотчас бы узнал английский дом по запаху. Это запах сырости, несвежести, плохой кухни, неуюта. Есть, конечно, хоть и редко, запахи приятные. Ими пахнет в детстве в деревне: запах дров в камине, только что испеченного хлеба, яблок в погребе, свежего навоза в конюшне. Я помню все эти прелести... Но еще крепче въелись в ноздри запахи моей «public school», привилегированной частной школы. Любое сугубо мужское общество примитивно, и наше общежитие при школе (семьдесят мальчиков плюс преподаватель-надзиратель) не было исключением. Всячески выдвигалась на первый план физическая сторона жизни: спорт, холодный душ, подъем спозаранку, уроки натощак, телесные наказания. Как будто нам вдалбливали, что бытие определяет сознание. А бытием был въедливый, беспощадный, вездесущий запах физиологических отправлений. Ты входишь в общежитие после занятий, и сразу нос чует где-то слева доминанту в букете ароматов: запах уборной, не пронзительный, как в России, а сладостно-гнилой. Буквально три шага в сторону, и ты уже в раздевалке. Там висят наши спортивные костюмы. В прачечную их сдают только в конце четверти. Нет, душ тоже есть, но с ним связан запах пота, грязи и сырости. А за углом — торжественная и радостная встреча с обонятельным обертоном: запахом вареной капусты. Мальчикам полагается есть капусту. Она дешева и богата витамином С. Ни дня без капусты! В этой банальной картине есть нечто стопроцентно английское. За все эти запахи мои родители немало платили, все время напоминая мне, что это лучшие годы моей жизни, и я должен быть счстлив. И точно также поступали тысячи других родителей во всей Великобритании. Разве родители могут быть неправы? Да, моча, пот, вареная капуста — мое счастливое имперское детство.

Теперь не о социально или политически окрашенных запахах, а о запахе как жанровой проблеме. Вспоминает художник Олег Васильев.

— Для меня говорить о запахах — значит говорить о памяти, о времени. Выходной день. Папа, двоюродный брат и я едем на трамвае в Богородское. Весна, почки, сережки на осинах, вдоль тропинок и в ложбинах — прелая листва. Облетевшие листья лежат ворохами, от их аромата кружится голова. Огонь вещей и краски. Краски имеют температуру. Красный — горячий, синий — холодный. Мои краски пахнут мокрой землей, прошлогодней прелой листвой. Я готов положить их на холст. Теперь только слушать и слушаться.

Тема последнего монолога — запах в музыке. Говорит музыкант из Ганновера Валерий Брайнин-Пассек.

— Я процитирую отрывок из романа Германа Гессе «Игра в бисер»: «То ли в день нашего похода за бузиной, то ли на следующий день я вдруг натолкнулся на песню Шуберта «Весенние надежды». Первые же аккорды аккомпанемента ошеломили меня радостью узнавания. Они словно пахли, как пахла срезанная ветка бузины. С этого часа для меня ассоциация — ранняя весна, запах бузины, шубертовский аккорд — есть величина постоянная и абсолютно достоверная. Стоит мне взять этот аккорд, как я немедленно и непременно слышу терпкий запах бузины. Я могу объяснить, растолковать, какая возникает у меня ассоциация, но я не в силах сделать так, чтобы моя частная ассоциация вызывала хотя бы у одного из вас точно такую же».

Здесь все сказано. С одной стороны, во многих языках слово «слышать» означает и восприятие звуков, и восприятие запахов. Но с другой — вы не обнаружите почти ни одного музыкального произведения на тему запахов. Зрительные образы музыка пытается живописать. Тут вам и затонувший собор, и девушка с волосами цвета льна. Но перед запахами честный композитор пасует. Музыка — победа над случайным, запах — торжество случайного. Музыка с помощью структурных средств пытается иногда имитировать зрительные структуры. Обычно ей это плохо удается. Но если при помощи одного космоса можно хоть как-то имитировать другой космос, то невозможно космосом изобразить хаос.