То ли потому, что человечество до сих пор не уверено в своем праве летать и оттого при каждой неудаче переживает философское чувство вины. То ли потому, что при падении с высоты не бывает спасшихся и нет утешительного чувства хоть маленькой, пусть единичной, победы над судьбой. То ли из-за непроницаемой тайны, которой окутана каждая трагедия с самолетом — этой железной коробкой, набитой людьми, которая тысячи раз благополучно перетаскивает толпы народу из конца в конец земли, а однажды вдруг отказывает. И никто никогда не узнает, почему она отказала.

В небе над ночным Боденским озером оказалось слишком много всего, и разного: достойного и не очень.


Когда американский почтовый «боинг» столкнулся с пассажирским Ту-154, все заговорили о плохом английском языке русских летчиков. Получалось, что в высокопрофессиональном небе Европы появились этакие русские неучи, и вот — катастрофа. Слова сестры первого пилота Ту-154 Александра Гросса, преподавательницы английского, о знании братом языка с детства никого не убедили. А слова австрийских диспетчеров об отличном английском русского экипажа сразу отменили версию. Слава Богу, что грех этот замолили в соборе Юберлингена совсем другие люди, на головы которым валились горящие обломки. Они собирали эти обломки и деньги семьям, и свечи с игрушками. Тушили горящий лес, помогали полицейским и, сочтя неэтичным размещать останки в здании, построенном когда-то советскими военнопленными, быстро все перевезли. Они ждали родственников, привели к ним священников, врачей и не подпустили телекамеры. И это было не по-немецки сентиментально и по-человечески достойно. И германские власти, предоставившие безвизовый коридор самолету с родителями погибших детей, тоже были достойны — и своих граждан, и граждан вообще.

На высоте оказались и власти Башкирии, чьей авиакомпании БАЛ принадлежал самолет и чьи граждане в этом самолете летели. И мы были удивлены.

Удивление объясняется просто: мы, очевидно, очень изменились за эти годы. Ну если не мы в своем сочувствии горю, то наши власти в своей реакции на него — несомненно. Лет пятнадцать назад, после чудовищной железнодорожной катастрофы под Улу-Теляком, где в облаке взорвавшегося газа очутились два встречных пассажирских поезда и заживо горели сотни людей, местные власти были растеряны, напуганы и молчаливы. Самую крупную по числу человеческих жертв железнодорожную катастрофу века оплакивал весь мир, а в Уфе в первые сутки не известили население, не давали информации даже в местные газеты, а траур забыли объявить. О чем-то страшном миллионный город догадывался лишь по кружащим над больницами военным вертолетам и радиообъявлениям на городских пляжах: всех врачей просили срочно прибыть на рабочие места. Этих людей в воскресных шортах и сарафанах, гуськом тянувшихся к загородным остановкам, некому было даже собрать и доставить: в переполненные автобусы их не пускала дачная публика, скучало ничего не подозревающее ГАИ, и уходило время, отпущенное чьим-то жизням.

Теперь есть МЧС, «горячие линии» и банковские счета для пожертвований. Президент Башкирии Муртаза Рахимов объявляет трехдневный траур, бюджет оплачивает все — от спецрейсов до лекарств, а государственных комиссий, готовых решить все на свете, — чуть ли не по две на любую возникающую проблему. И слова властей о соболезновании лишены политической окраски. Теперь от российского президента и премьера телеграммы сочувствия и слова о помощи приходят не позднее, чем от испанского короля или германского канцлера. Да, это не возвращает детей. Но возвращает чувство достоинства.


С чувствами тоже совсем не просто. Потому что все равно остается ощущение двойного счета, когда узнаешь, что одновременно с трагедией в германском небе тонут люди в Краснодарском крае. В Ту-154 навсегда остались 69 человек. В Краснодарском крае пока нашли 102 тела. И ни траура по стране, ни спецрейсов, ни «горячих линий»... Или катастрофические воды юга России — это совсем иное, нежели небо над югом Германии? Что еще, кроме разницы стихий?

Совершенно обескураживает пресса. Редкий случай, когда чиновник авиакомпании, возмущенный публикациями в прессе, гуманен и прав. А журналист, как назло, не прав и циничен. Немцы не пустили объективы ближе, чем на триста метров к печальной процессии, а в уфимском аэропорту встречавшие устали отбиваться от телекамер.

Что-то произошло со всеми нами, если вопросу, чьи это были дети, отдаются газетные полосы и развороты. Это были дети.

Да, глава президентской башкирской администрации потерял дочь, а ректор крупного вуза — сына. Единственного и последнего, потому что дочь погибла в автокатастрофе еще раньше. Желание высказаться по поводу родительских чувств этих людей невероятно. И это — падение. Чего угодно: общественных нравов, профессиональной этики, рамок, устоев, понятий. Хорошо, если и этот грех отмолили в уфимской мечети или кирхе Юберлингена.

За свободой информации и профессионализмом можно гнаться до определенного предела. Дальше эта гонка грозит обернуться потерей высоты... «В нашу редакцию вчера звонили из Франс Пресс, Рейтер, «Штерна», «Шпигеля» и еще черт знает откуда. И все интересовались детьми. Но мы молчали. А дети действительно лучшие — не потому, что родители особые, а потому, что достаточно продвинутые ребята» (из частного письма от коллеги из уфимской «Вечерки»).


С профессионализмом вообще выходит как-то плохо — и не столь важно, у «них» или у «нас». Спасибо честности австрийцев, признавших ошибки швейцарских коллег: борт был слишком поздно «взят для ведения», диспетчер был один, а не два, как полагается, команду на снижение дали слишком поздно. А наземная система контроля безопасности была и вовсе отключена для профилактики по причине самой непрофессиональной — в небе находились всего пять бортов.

Непроницаемость тайн, окружающих любые катастрофы, обязана своим существованием не катастрофам, а людям. Очевидно, им просто не под силу иногда бывает узнать всю правду. Или рассказать ее другим. Командир российского экипажа Александр Гросс за 44 секунды до столкновения с «боингом» получил команду на снижение. И за 25 секунд успел и смог ее выполнить. Где-то на информационных лентах проскочило сообщение о том, что Александр Михайлович за несколько минут до этого предупредил наземные службы сопровождения о визуальном наблюдении «боинга», запросив соответствующую команду. Ее не последовало вплоть до роковых 44 секунд...

Многое из того, что звучит в первые часы и дни после любой катастрофы, позже бывает опровергнуто. Проницаемость тайн, как проницаемость неба, доступна не всегда. И даже реже...

Падение с высоты — тот же «черный ящик». И заключенная в него судьба трудно и не всегда отыскивается, а найдясь, не поддается полной расшифровке. Слуху доступны лишь фрагменты, уму — догадки. Иногда из этого «черного ящика» обломком выпадает нечто и вовсе запредельное, разящее высотой и вправду недоступной. И тогда наши чувства перестают быть нормальными.

Таким обломком выпал рассказ о мечте пилота «боинга» умереть в небе. Таким же — короткий стишок девочки, улетевшей на несчастном Ту-154:

Я упала с месяца,
с его острого края.
Я летела долго
И долетела до рая.