Всякий раз общение с Ефимом Гофманом — будь то его импровизация на тему Висконти в холле Дома кино, исповедь за чашкой кофе о его духовной сопричастности судьбам Даниэля, Синявского и Трифонова или эмоциональный обмен «горячими новостями» политической жизни прямо в центре слякотного осеннего города — является для меня своеобразным допингом. Ощущаешь какую-то первозданную шиллеровско-бетховенскую радость. Вот тут-то и начинаешь понимать происхождение трюизмов типа «душа поет». Мнения Фимы (именно так называют его близкие люди) всегда любопытны, даже если крайне субъективны. Наверное, поэтому с ним интереснее не полемизировать, а играть в четыре руки полифонические вариации «на тему». Из этой игры и «растут» потом стихи. То бишь смыслы.

В одной из таких бесед Ефим как-то вскользь обронил: «Я люблю тусоваться». Меня это откровение тронуло до слез. Ведь одно дело, когда подобное изречение слышишь от мальчика-мажора, экипированного бренди-колой, плейером и папиными контрмарками. С таких тусовщиков и взятки гладки: их жизненная философия исчерпывается пошленьким мотивчиком. И совсем другая «музыка» звучит из глубин этой самой тусовки, если ее сочинитель и исполнитель — ученик Шнитке, верный хранитель культуры, книжный червь, штудирующий с 14 лет Томаса Манна, Пастернака, Мандельштама. Фима — один из немногих пресловутых столичных лириков — умеет и не стесняется называть вещи своими именами. Ведь любим же мы тусоваться, хотя сами с пеной у рта доказываем обратное, примеряя маски то ухмыляющихся циников, то скучающих эстетов, то до смерти озабоченных культурных стайеров...

С появлением Ефима Гофмана в прокуренных коридорах Дома кино и деловито-суетных театральных фойе возникает какая-то светлая моцартовская легкость. Даром, что наш герой выглядит, на первый взгляд, глубоко погруженным в себя, и его внешний вид выдает мучительную работу мысли. Но стоит его окликнуть, и все меняется. Тут к месту, думаю, будет расхожее сравнение с инструментом, пылящимся в углу — и им же звучащим. Очевидно, что тусовка вдохновляет нашего героя и «на жизнь», и на «несколько строк», и, тем более, нот.

Между тем приступы интраверсии, этакая отрешенность — также часть естественного поведения Фимы: захотел — и ушел в себя. Представьте, что один человек может сочетать в себе книжную серьезность аскета и современный здоровый гедонизм с его светскими атрибутами «а-ля фуршет» (замечу, также не худший допинг и средство общения); рефлексию и умение останавливать прекрасные мгновения жизни; искреннее увлечение политическими коллизиями и полную автономию по отношению к любым властям. Остальное — музыка. Ее композитор сочиняет с той самой самоотдачей, что задекларировал Пастернак.

Музыку Ефим Гофман пишет главным образом для кино и театра. Это предпочтение коллективному творчеству — не только важная характеристика его личности, но и, осмелюсь предположить, унаследованный от предыдущих поколений синдром. Не будет преувеличением утверждение, что каждая работа Фимы становится культурным событием. А если добавить, что сам сочинитель много лет смиренно учительствует в детской музыкальной школе, то можно подумать, что в глазах окружающих он должен выглядеть ангелом...

Ан нет. Как раз от близких знакомых Фиме не раз приходилось слышать: дескать, с его-то талантом сидеть бы дома и сочинять музыку днем и ночью, а не только на заказ (будто бы Моцарт и Чайковский не писали на заказ). А те, кто читал газетные публикации Гофмана, посвященные Синявскому и Шнитке, пеняют ему, что при его литературной одаренности он обязан был бы писать статьи пачками. И то, что вместо этого он активно посещает просмотры в Доме кино, пристально следит за политическими интригами, львиную долю времени проводит за чтением (вспоминается фраза Сэлинджера: «Вечно она читала, и все хорошие книжки»), кое-кто склонен считать бездельничаньем. Накушавшись подобных заявлений и «полезных советов», Фима однажды не без горечи заметил, что для чего важнее всего понимание, а не признание. Лично мне для понимания сложной партитуры внутренней жизни композитора понадобился не один год. И эти усилия были не напрасны: общих точек диалога у нас оказалось гораздо больше, чем я предполагала вначале.

Что же касается мифа о композиторе, прожигающем свой талант, то тут не лишне воскресить в памяти замечательный (увы, заезженный бойкими щелкоперами) образ художника, созданный Тарковским. Коря Фиму за лень, его приятели, кажется, уподобляются хулителям «Андрея Рублева». Те, помнится, тоже попрекали режиссера: дескать, ваш герой должен творить, а он весь фильм слоняется. Или другой пример: художник Иона из рассказа Камю, уединившийся на антресоли и предъявивший после работы «на износ» чистый холст. По-моему, Ефим Гофман сочетает в себе черты этих абсолютно разных героев: интенсивную внутреннюю работу на «чердаках памяти», открытость людям и миру и преодоление хаоса повседневности гармонией творчества.

— Мои внутренние законы во многом совпадают с законами, по которым живет главный герой романа «Человек без свойств», — размышляет композитор. — Это произведение Роберта Музили — одно из моих последних грандиозных читательских впечатлений. Книга потрясла меня своим предельным соответствием нашей реальности. А ее герой — Ульрих — близок мне своим свободным существованием внутри культуры. Без привязанности к какой-либо ее узкой отрасли, ощущением внутренней потребности реализоваться как индивидуальность, намеренно пренебрегая ремесленнической суетой. Вообще, у художников творческий процесс и его соотнесенность с жизнью складываются по-разному. Скажем, такие гении, как Шнитке и Сильвестров, не мыслят себя вне музыки и свой духовный личностный потенциал вкладывают в конкретные произведения. Потому они и работаю непрестанно. К сожалению, во многих других случаях плодовитое писание и количественное накопление опусов является не следствием внутренней самореализации, а чисто ремесленнической выдачей на-гора профессионального продукта. Такого рода деятельностью мне заниматься неинтересно. Думаю, что в композиторских работах реализуется лишь частица моей личности. Ничуть не меньше я реализуюсь в чтении, просмотре фильмов, глубоком общении с друзьями, наконец, в свободном времяпрепровождении. Если какие-либо мгновения жизни представляются мне внутренне значительными, я не собираюсь ими пренебрегать ради того, чтобы укладывать себя в прокрустово ложе профессионализма.

Наконец, как не сказать о самых, пожалуй, сокровенных, едва ли не интимных сторонах жизни Ефима Гофмана. Среди приятелей он слывет оппозиционером. Но тут, кажется, тоже требуется существенное уточнение: ни с любителями поорать с транспарантами в руках, выплеснув агрессию в атмосферу, ни с постоянно примазывающимся к каким-либо группировкам выжигам Фима ничего общего не имеет. Он просто стремится быть объективным, всегда выступая, что представляется мне крайне важным для нашего «коллективного бессознательного», расщепившего нас на ангажированных и одурманенных, против конкретного зла. «И отделил добро от зла», — словно о нем сказал Заболоцкий. Хотя, думаю, Фима мог бы подписаться и под высказыванием Платонова об одном своем герое: «Он способен был ошибиться, но не солгать». А ведь открыто отстаивать свою позицию — большой риск в нашей художественной среде, зараженной приспособленчеством. Впрочем, киевскому нонкомформисту было у кого учиться, и к судьбам этих людей Ефим ощущает просто-таки кармическую причастность, снова и снова буквально проживая процесс Даниэля и Синявского, трагедию Сахарова, мытарства Варлама Шаламова... Заметим, что среди кумиров композитора — люди, сплошь и рядом плывущие против течения. «Те люди, — по его словам, — которые, будучи предельно скромными в общении, имеют мужество открыто выражать свои взгляды, не боясь при этом быть неадекватно воспринятыми окружающими».

Другое дело — всяческие регалии и лавры, само упоминание о которых Фиму просто смущает (представляю, как в ответ на похвалу и лесть он съеживается и выдавливает из себя подобие улыбки). Так вышло, что эта статья замышлялась давно, но дописывалась (судьба!) именно тогда, когда Ефим Гофман возвратился из Бонна, где участвовал в Биеннале музыки для кино и телевидения. Сам композитор не придал этому факту большого значения, считая его формальностью. Зато увлеченно рассказывал о самом процессе работы над музыкой к фильму «Шум ветра».

— Режиссер Сергей Маслобойщиков предложил сочинить свободные вариации на темы песни Шуберта «Лесной царь». Он дал мне полную композиторскую свободу, что предполагало неограниченное использование любых технических и стилевых музыкальных средств для работы с шубертовским материалом. В итоге получилась авторская работа, с которой свободно сосуществуют некоторые элементы музыкального текста Шуберта. Кроме того, в процессе работы мне пришла идея заставить Шуберта звучать по-малеровски. Тут есть своя логика: ведь Шуберт был одним из любимейших композиторов Малера, его начало питало грандиозный звуковой космос Малера. К тому же здесь присутствовала и кинематографическая аллюзия: мне представилось органичным в данном контексте вызвать ассоциацию со звучанием малеровского адажиетте в фильме Висконти «Смерть в Венеции»...

Да, кончики пальцев Ефима Гофмана помнят о многом. Послушайте его импровизации — убедитесь сами. А уж где поражение, а где — победа, до этого нашему герою, равно как Борису Леонидовичу, — мало заботы.