Идеи, подобные новому проекту Юлии Лазаревской, рождают любовь и прогулки, тихое и неторопливое слоняние по улицам и паркам с любимым или одинокое блукание в переулках любимого города с праздным заглядыванием в старые тупики или восторженным открытием живописных задворков с чудом сохранившимся там ветхим флигелем или давно пересохшим фонтаном. Короче говоря, спокойная чуткость и не стыдящаяся себя лирика. Впрочем, не только. Еще — теплая, чуть инфантильная фантазия. И уж совсем неинфантильное разумение современного искусства как сферы, где все возможно и все способно быть обращено в артефакт, если этого пожелает художник, где граница между документом и воображением — уже условна, где реальность легко заменяется ее вымышленным образом, а сочиненная автором история зачастую обретает большую достоверность, нежели сама действительность.

Итак, Юлия Лазаревская утверждает, что однажды, блукая по Подолу, обнаружила в некоторых дворах, рядом с ветшающими, но все еще милыми зданиями, под выщербленными, потемневшими от времени кирпичными стенами, среди устлавших обычную землю, брусчатку или асфальт пожухлой листвы и разных отходов жизнедеятельности людей (попросту — мусора) удивительные изваяния, скульптурные изображения обнаженных мужчин и женщин, по всей видимости, когдатошних обитателей этих мест. Бог современного искусства — как известно, фиксация. Художница вместе с постоянным сообщником своих проектов, оператором Николаем Мандричем, сняла «подольские фигуры» на фотопленку, сделав попутно из шамота их копии. Теперь все это выставлено в галерее «Тадзио». Скульптуры — маленькие и, знаю, что профессиональные искусствоведы меня за этот эпитет зацыкают, невероятно обаятельные. Модели, как я уже сказал, обнаженные, но так, как бывает гол не позирующий человек. Ну, скажем, когда он, усталый, собирается вечером принять ванну; или в саду на даче, в томный жаркий полдень, решит подремать в шезлонге, укрытый от соглядателей ветвями яблони или кустами смородины; или робко уложит свое ждущее ласк возлюбленного тело на холодные простыни... Да, мало ли где люди бывают не стыдливо раздетыми. Хорошо, если кто-то, как советовал Модильяни, увидит их в этот момент влюбленным взглядом, который не только простит, но и найдет прекрасным и слишком грубые, с точки зрения классических пропорций, плечи, и отвислый зад, и чересчур выпирающее пузо. Некий, как уверяет Лазаревская, безвестный скульптор такими своих соседей и подсмотрел. Художница даже попыталась разведать, что же это был за человек и кем были его модели, пустилась на поиски свидетелей жизни предвоенного Киева, нашла их, записала их воспоминания на пленку, и этот фильм теперь тоже демонстрируется на выставке. Монологи пожилых людей, звучащие с экрана, по-старомодному обстоятельны, задушевны и, несмотря на некоторую литературность (впрочем, это точка зрения человека, живущего в упрощенном мире, где люди перекликиваются междометиями и с огромным усилием доводят мысль до конца), поразительно чувственны. Они рассказывают о стертом новой эпохой коммунальном мире подольских дворов, о жизни изначально настолько прозрачной, что она не предполагала секретов, о трогательном добрососедстве, о красоте обыденности, о пытливом детстве и мудрой старости. И еще о множестве исчезнувших вещей — медном тазе, в котором посередине двора варится клубничное варенье; деревянной лохани, где смывают с себя дневную пыль вернувшиеся со службы отцы семейств; фельдикосовых чулках, надетых на свидание местной красавицей; хлебных крошках, подобранных в фургоне детьми... Сотни невзрачных мелочей, из которых складывается быт и аромат жизни.

Теперь я открою тайну. Все это — художественная мистификация. Настолько элегантная, что большинство посетителей выставки и зрителей фильма о ней даже не догадываются и начинают распрашивать Лазаревскую, как поглазеть на эти скульптуры, так сказать, в натуре. Не знаю, что она им отвечает, но полагаю, что форму ее нового проекта продиктовало столь же антикварное, как и ее герои, чувство — застенчивость. На самом деле, это не просто эффектное, но и интимное высказывание. Фильм заканчивается абсолютно, кажется, не логичной фразой, что люди, о тихой и нежной жизни которых здесь вспоминали, погибли в Бабьем Яру. Под автоматные дула они тоже выходили голыми. И такими же прекрасными, какими были, садясь с ванну или ложась на холодную простыню в ожидании любви. Они были прекрасны, как их жизнь. Как любая жизнь. К примеру, наша, где уже нет ни керогазов, ни самоваров, ни столь доверчивой дружбы и коллективного счастья. Юлия Лазаревская, впрочем, все это сумела вернуть и сделать реальным. Предъявив документ собственного сердца.