Едва ли не все рубежное время между XIX и XX столетиями ушло во Франции, да и во всей остальной Европе, на выяснение обстоятельств вокруг так называемого «дела Дрейфуса». Французского офицера, по происхождению эльзасского еврея, обвиненного военным судом в шпионаже в пользу Германии. Как потом выяснилось — несправедливо. Но выяснилось лишь после множества коллизий, расколовших Францию на враждебные станы яростных защитников Дрейфуса и еще более яростных его обвинителей.

В ту пору решалась судьба всего Запада: быть ли ему правовым пространством или послушной игрушкой реакционнейшей бюрократии, особенно военной. 1 сентября 1921 года в «Петроградской правде» появилось сообщение «О раскрытом в Петрограде заговоре против советской власти». О так называемой «Петроградской боевой организации» во главе с профессором Владимиром Таганцевым, чья фамилия открывала расстрельный список той организации (поэт Гумилев в нем, кажется, тридцать восьмой: как раз где-то посредине).

Об этом заговоре несмело заговорили лишь в первые месяцы перестройки. В связи с первыми газетно-журнальными перепечатками гумилевских стихов. С извинительными обрядовыми «вступительными словами» о том, что поэт был далек от того «заговора». Или вот только «прикосновенен» к нему. А на исходе 1987-го некто Терехов, генерал юстиции, и вовсе объявил, что в деле Гумилева «содержатся лишь документы, подтверждающие недонесение им о существовании контрреволюционной организации, в которую он не вступил».

Так обстоит дело с Гумилевым. А с «существованием контрреволюционной организации», за участие в которой петроградская ЧК расстреляла 87 человек? Похоже, что единственным фактом, соответствующим реальности, была смерть этих людей. Все прочее — фантом. Полицейская фатаморгана, сочиненная в ЧК.

Русский язык оставил поразительные смысловые следы в самом наименовании полицейских протоколов: «подноготная», «пытошные записи»... Лингвистические свидетельства того, как составлялись те протоколы и как добывались для них сведения.

Но подчас остаются и другие, еще более зловещие языковые следы.

...В центре заговора очутился профессор Таганцев. К недоумению всех, знавших его. Вернадский даже в самые свирепые советские времена уважительно цитировал его геологические работы. Но вне своего ученого цеха Таганцев был едва ли не беспомощен. «Дрейфус» — немецкая фамилия, в переводе на русский означающая — «Таганцев».

Интеллектуал из петроградской ЧК, организуя заговор на основе своих «пытошных записей», держа в уме величайшую юридическую провокацию предшествующего века, из какого-то зловещего полицейско-филологического озорства — чисто лингвистически — соединил французскую провокацию со своей собственной. «Дрейфус». Таган. Таганцев. Языковой остаток той провокации, вследствие которой скромный ученый геолог вдруг очутился в реально невозможной для него роли конспиратора-боевика.

«Сообщение об этом «заговоре», напечатанное в петроградских газетах, отредактировано настолько неумело, что вызывает досадное впечатление у одних и злорадство у других. В общем же из сообщения следует, что Таганцев был спровоцирован». (Из письма Горького Ленину от 29—30 июля 1912 г., лишь недавно напечатанного.)

Через несколько дней после этого письма будет арестован и Гумилев... Как «монархист». Примерно тогда же были арестованы по тому же делу бывший большевик, выдающийся инженер-химик Тихвинский и только что записавшийся в большевики выдающийся искусствовед Пунин. Все шито белыми, но кровавыми нитками.

Бывшая жена Гумилева, Анна Ахматова, провела собственное расследование того дела. Оказалось, «никакого заговора на самом деле не было». «Ахматова называла... имя того чекиста, кто изобрел это дело, — Яков Агранов». (А. Солженицын. «Архипелаг ГУЛАГ».)

Агранов, любитель искусств, вхожий в круг Маяковского и супругов Брик, в свой круг вовлекал именно интеллигентов (точнее — привлекал их к ответственности). Для этого все средства были хороши. А более всего — навет и провокация. Типа «дрейфусиады».

Он-то знал, что «подследственный» Гумилев — даже «неприкосновенен». Гумилев, соблюдавший во время Гражданской строгий нейтралитет. Более того. Из-за своей нелюбви к тусклой либеральной современности и вообще демократии отдававший должное энергии большевистской атаки на мировую историю. Ценивший всякую диктатуру: левую ли, правую. А сам же Таганцев — «Дрейфус». Фамилия эта напоминала русской интеллигенции о другом, гораздо более известном профессоре Таганцеве, его отце. О высочайшего класса теоретике права. Всю жизнь хлопотавшем в своих бесчисленных курсах и лекциях о правовом порядке в России. На страшном закате своей жизни старый профессор вдруг увидел, что «римского права больше не существует». По крайней мере, в его стране, которую возглавил бывший его университетский ученик и сын достаточно близких друзей: Мария Александровна Ульянова-Бланк, приезжая в столицу, чтобы просить за сына Александра, ожидавшего смертного приговора, останавливалась именно у Таганцевых.

Кажется, в полицейскую стратегию Агранова вокруг Таганцева-младшего входило не только зловещее филологическое баловство с его фамилией, но и символическое унижение великолепного юридического монблана, воздвигнутого Таганцевым-старшим. «Римского права не существует». Зато якобы существует «Петроградская боевая организация»... В той же степени, в какой Дрейфус якобы выполнял свои обязанности «германского шпиона»... Да и быстро увядающему умственно и физически кремлевскому авторитарию не с руки будет хлопотать за заговорщика из некогда дружившей с Ульяновыми петербургско-профессорской семьи.

Все остальное слишком известно.

Едва ли не на столетие замурованные досье того дела. Той сверхпровокации. Дело Таганцева — пролог к мириадам последующих подобных же дел.

А сам же Агранов?

Созидающий башню сорвется.
Будет страшен стремительный лет,
И на дне мирового колодца
Он безумье свое проклянет.
(Николай Гумилев. «Выбор».)

Автор петроградской «дрейфусиады-1921», спустя полтора десятка лет, очутился на самом дне уже тотального террора 30-х. Пройдя через новую, еще более изощренную «дрейфусиаду», но уже в качестве жертвы.

У Таганцева-старшего была работа, написанная еще в XIX веке, под названием «Повторение преступлений»...