Нет «филии», не чреватой «манией». Хоть ты плачь, диалектика правит бал. Достоинства продолжаются в недостатках, гурманство грозит обжорством, румяное яблочко таит червивую сердцевину, а порыв к свободе нередко увенчан еще худшим рабством. И наоборот: в нищих замарашках и гадких утятах подчас скрываются принцы, принцессы и лебеди. Несчастья мучительны, но закаляют и развивают. Послевоенная Германия особо чувствительна к проявлениям неофашизма, а в послеядерной Японии — чудесное здравоохранение и массовое долгожительство. Религии двойственны, а история иронична. Инь-ян, аверс-реверс, шипы и розы нераздельны. Всяка палка о двух концах. «Блаженны плачущие, ибо утешатся», да вот жаль безмерно тешащихся. В связи с последним поговорим о том, как правильно не смотреть телевизор.

Известно, что телевидение возникло как продолжение кино средствами радио. Причем когда изобретатели и технологи еще не закончили корпеть над конкретными механизмами «дальновидения», первотеоретики мечтою смелой уже зондировали его отдаленные перспективы. Так, наш, то есть в каком-то смысле украинский, Дзига Вертов, по аналогии со своей идеей «киноглаза», назвал неведомое, но жгуче-чаемое устройство для беспроволочной транспортации изображений — «радиоглазом». В 1925 году в статье «Киноправда» и «радиоправда» он истово возглашал: «В ближайшее время человек сможет записанные радиокиноаппаратом зрительные и слуховые явления одновременно передавать по радио всему миру. Мы должны подготовиться к тому, чтобы эти изобретения капиталистического мира обратить ему же на погибель. И не к демонстрации опер и драм мы будем готовиться. Мы будем усиленно готовиться к тому, чтобы дать возможность пролетариям всех стран организованно видеть и слышать весь мир, видеть, слышать и понимать друг друга».

Сразу несколько точных предвидений содержит сей пассаж. Во-первых, уже в телеэмбрионе распознана его глобальная природа. Во-вторых, говоря об «организованности» телепередач, Вертов фактически указал на способность ТВ быть могучим орудием идеологической борьбы и средством манипуляции массовым сознанием. В-третьих, угадана возможная оппозиционность ТВ художественной культуре в ее классическом виде «опер и драм».

ТВ и нынче молодо и недооформлено до мыслимого идеала. И немудрено: всего лишь около полувека назад началась его массовая эксплуатация. Потом пару десятилетий ушло на оформление отношений с кино, театром и медовый месяц со зрителем. Советских тогда взбадривали кавээны и согревали милые сердцу «огоньки», буржуи нежились в пене первых «мыльных опер». Совсем недавно («там» с 80-х, а «у нас» с 90-х) телевидение обрело теперешние воистину планетарные масштабы гипермедиума, всосавшего в себя буквально все, что движется в информационном поле. Вот-вот ТВ совсем сольется с другой, новейшей формой звукозрительного теле-со-общения — Интернетом — и образует воистину ноосферный феномен космического порядка. Тут-то на авансцену в белом плаще с кровавым подбоем и выходит диалектика. Ибо, как всякое великое достижение цивилизации, ТВ вполне по-франкенштейновски способно и на великие же угрозы своим создателям.

Так, еще один из успешных предсказателей будущего телевидения — француз Жильбер Коэн-Сеа — считал нарастающую в ХХ веке лавину зрительной информации до абсурда избыточной и полагал, что она в социальном плане несет «хаос культурных уровней», а в индивидуальном составляет «фактор психологических нарушений, сила воздействия которых еще мало изучена, но бесспорна». Не более не менее: «С точки зрения антропологической, ставится вопрос об условии жизни рассудка», — писал теоретик еще в 1961 году в работе «Проблемы кино и зрительной информации». Он также предупреждал о возможности вырождения культуры под действием видеостихии в суррогат («культуризм») и призывал гуманитарную элиту к ответственности за «иконосферу».

Что уж говорить сорок лет спустя об эффектах современного кино-, видео- и телепотока без берегов? С одной стороны, он с небывалым эффектом развлекает и учительствует; говорит языками одновременно всех народов, наук и искусств, знаменуя эпоху неосинкретизма; дарит огромным массам людей шанс небывалой сиюминутной причастности ко всему происходящему в мире и реально оформляет хлебниковскую грезу о планетарном гражданстве землян. А с другой стороны, телевидение те же массы в тех же масштабах мистифицирует, стандартизирует, подчиняет чужим желаниям, стимулирует в них некоторые социальные, личностные и даже медицинские патологии. Скажем, клинически зафиксирована своеобразная детская телешизофрения, основанная на идентификации реальности с телепередачей, а также случаи деградации словесной речи. Развитие виртуально-компьютерного измерения ТВ и вовсе грозит (а для некоторых в той или иной мере это уже сбылось) превратить реальное бытие в нечто его замещающее, вроде экзистенциальной мастурбации. (Об этом — недавно показанный в Киеве фильм «Влюбленный Тома» (1999) бельгийца Пьера-Поля Рандера.) Иногда вслед за тем же Дзигой Вертовым так и хочется воскликнуть: «Не трогайте глазами! Заразительно!»

Между тем в наших краях что-то не слыхать элиты, бьющей в набат по поводу оболванивающих эффектов телевидения. Зато в избытке представлены желающие оседлать этого конька-горбунка. Интеллектуалы (в том смысле, в котором они отличаются от интеллигентов) склонны поразглагольствовать о том, как лучше использовать манипуляционный потенциал ТВ в приложении к родному народу. Почему-то они называют это пиаром. Правда, голоса тревоги по поводу «наведения порядка» в эфире можно услышать, но их источники не решусь назвать элитарными. Чаще всего это ностальгирующий по телеказарме совок. Молчат и телекритики. Молчание — знак отсутствия? Попытаюсь в последующих статьях назвать некоторые вещи своими именами.