Этот спектакль можно рассматривать с двух точек зрения. Первая — очень удобная: «Морфий» — просто антинаркоманская страшилка. Собственно, так его и будут смотреть; хоть смотреть-то особо нечего: все очевидно, все давно сказано, не пей — козленочком станешь, повторим это еще раз, пусть кто-то да услышит. И можно не сомневаться, что услышат: все сделано искусно, а в главной роли Виталий Линецкий, и его доктор Поляков весьма убедителен в своей обреченности. Но есть в спектакле еще нечто, заставляющее взглянуть на него и с иной точки зрения. И тогда морфий как проблема становится не важен, второстепенен, даже банален. Важно другое: вдруг начинаешь думать, что Культура (Искусство) — тоже наркотик, очень сильный и, может быть, благотворный, но при этом и самый коварный из всех. И доктор Поляков погибает не от передозировки его, а, наоборот, — от недостатка. В этом смысле богомазовский «Морфий» — спектакль о том, что было бы, если бы Булгаков не уехал в свое время из Киева в Москву. Или если бы Кандинский не уехал из Охтырки в Берлин (его стихи звучат в спектакле).

Конечно, мысль рискованная, но она, слава Богу, не заявлена здесь слишком прямо. Просто в спектакле звучат два языка: Поляков («доктор из Москвы») говорит по-московски, а его окружение — по-нашему. Это идет от самого Булгакова: вспомним, как за стенами киевского дома Турбиных бурлит не понятная его обитателям «стихия-петлюра». Для Булгакова эта стихия чужда — и все. Но Богомазов — умница! Для него в этой изолированности вроде бы близких и взаимодоступных языков — едва ли не весь трагизм культуры: ведь она не только убежище, но и западня. У нас, увы, редко задумываются об этом.

Итак, перед нами Булгаков, который не уехал. Точнее, перед нами не столько он сам, сколько его герои. Их много (скажем, в Линецком, среди прочего, можно мельком увидеть даже Иешуа, а во Владимире Цивинском, опять же мельком, — Лариосика). Все они вполне узнаваемы, но все находятся будто в уродливо-эмбриональном состоянии, и понятно, что из этого состояния никогда не выйдут. Это спектакль про ад, в котором мучаются неродившиеся, нерасколдованные литературные герои. Это ад недопроявленной культуры. «Козленочком станешь...». В этом смысле спектакль — больше о нашей культуре, чем о той, к которой посчастливилось принадлежать господину Булгакову. Тут странным образом сближаются два понятия: простое «уехать» и жаргонно-наркоманское «отъехать». Герой спектакля «отъехал» вместо того, чтобы уехать. Многие в последние годы из страны банально уехали, вот Богомазов и задумался о том, что это значит. Он, кстати, и сам сразу после премьеры уехал, к счастью, ненадолго — на фестиваль в Авиньон. Вернется — и даст повод говорить о чем-нибудь более утешительном.