«Мне давно хотелось выставить свои работы рядом с мамиными, — признается Любовь Рапопорт. — Чем дальше прошлое, тем яснее осознаешь, каким даром судьбы было все, что окружало меня с детства и воспринималось как данность». Разбирая после смерти матери ее архив, Люба натолкнулась на выписанную цитату из Пуссена: «Горе художнику, показывающему свой талант раньше своей работы». Анна Файнерман тонко чувствовала слово, блестяще знала мировую литературу, но была убеждена: для живописи — сюжет всегда вторичен. Ее чувственные полотна никогда не оставляли зрителей равнодушными. Одних они раздражали своей яркостью, для других воплощали праздничность мира.

Наверное, именно от матери унаследовала Любовь Рапопорт эмоционально-экспрессивное восприятие цвета. В ее полотнах и графических листах — напряженный драматизм и колористическая парадоксальность. Пересказывать сюжеты ее картин — зряшное занятие. В них — и магия киевских улиц и переулков, и жизнь мегаполиса времен разрухи и бесконечной реконструкции. Зрелищная театральность этих работ словно обнажает сокровенные тайны Города, бытие его жителей, их встречи со зданиями и птицами, майской сиренью и октябрьским небом. Персонажи полотен Любови Рапопорт настолько увлечены процессом созерцания, что, кажется, растворили свою личность в вечной красоте киевской природы. Эмоциональное напряжение прохожих, любующихся осенним деревцем среди неуклюжих урбанистических нагромождениий («Осень в городе»), созвучно настроению средневекового японца, писавшего о кукушке летом, о желтой луне — осенью, о чистой холодной снежинке — зимой и о цветах — по весне. Герои этих полотен не оставляют попыток уловить гармонию мира в себе и вокруг. Художница видит их мудрыми, наивными и добрыми.

«Я, бывает, нарисую какой-то персонаж, а потом встречаю его на улице. Только вместо райской птицы он несет в руках цветную капусту или пачку овсяных хлопьев «Геркулес», а кто они, «мои люди», не знаю», — рассказывала мне Люба. Кто же эти люди в колпаках в картине «Блаженные»? Клоуны? Мудрецы? Пилигримы? Или этот старик на полотне «Поэт и Муза»? Библейский пророк? Бомж из «трубы»? А может, даже не будем гадать? И поверим Лидии Гинзбург, считавшей, что вещи, не объясненные автором, — одна из самых сильных эстетических иллюзий.