Усадьба известного беллетриста Андрея Юрьевича Куркова расположена среди живописных холмов и заросших сорняками бывших колхозных полей на тенистой улице возрожденного к жизни Чернобыльской катастрофой села Лазаревка: здесь возводили дома для переселенцев из отравленной радиацией зоны. Один из таких домов и приобрел в начале года писатель. Консультировал его не менее известный в Киеве художник Александр Миловзоров, знаменитый, кроме всего прочего, многочисленными ремесленными талантами. Он ощупал дом глазами и ладонями и твердо сказал: «Брать». Курков взял и теперь увлеченно занимается реконструкцией: меняет окна и двери; достроил в мансарде детскую и кабинет; в каменном сарае рядом с домом соорудил сауну, рядом предполагает устроить бильярдную, а под крышей — галерею. Посещать вернисажи, очевидно, будет не только лазаревская интеллигенция и соседи-дачники. Курков — человек светский: к нему в деревенские апартаменты уже наведывались многие столичные мажоры и западные дипломаты. Планы у Андрея Юрьевича, впрочем, смелые и обширные. Года через два на участке будет возведено еще одно строение — башня. «Из слоновой кости?» — подначиваю писателя. «Нет, каменная, — осаживает мое ерничество Курков. — В ней я устрою резиденцию для иностранных коллег. Буду приглашать пару писателей и художника или фотографа, выдавать им стипендию на проживание, пусть творят. Среди моих знакомых литераторов уже есть несколько желающих здесь пожить. Один из них — исландец Микаэл Торфасон. Я понимаю, что для него Украина, как для меня Монголия. Я, например, очень хочу побывать в Монголии. А Микаэл хочет приехать сюда. Он еще, наверное, не знает о существовании Монголии». Все это Андрей (далее я буду обходиться без отчества, знакомы мы уже Бог весть сколько лет и давно общаемся на «ты») рассказывает по дороге из Киева к цели нашего путешествия. В салоне его «Форда» куплетисты с архивной записи 50-х годов распекают бодрыми голосами некую Манечку, променявшую почетную и полезную работу агронома в родном селе на мещанское супружество со столичным начальником. На заднем сиденье расположилась семья беллетриста: жена-англичанка Лиза и дети — Тео и Габриэлла. Мальчик, кстати, упорно называет загородний дом сугубо по-русски — дачей. Андрей предпочитает занесенное из бразильских телесериалов слово «фазенда». «Дача, — поясняет он, — у меня всегда ассоциировалась с пятью сотками земли, огородом. А я люблю простор». Скоро, как только мы прибудем в Лазаревку, и мне станет ясно, что усадьба для Куркова — понятие, скорее, романтическое. Огород там, конечно, имеется, и на нем даже что-то растет, но как-то неуверенно. Увлеченный Мичуриным как литературным героем (один из последних романов-мистификаций писателя посвящен выдающемуся советскому селекционеру), сам Курков, похоже, никакого умиления от копания в почве не испытывает, а, возможно, даже лишен агрономического таланта. Во всяком случае, о сауне он говорит куда с большим азартом, чем о кабачках, клубнике и даже колонноидной голландской яблоне, которая претендует в будущем стать примой его сада. Впрочем, по собственному признанию, в «старом имении», где теперь общаются с землей его родители, крупнейшим огородним достижением популярного автора был выведенный им сорт картофеля, самокритично названный Андреем «курковка неурожайная». Еще там ему удалось вырастить удивительно красивую черешню (увы, горькую на вкус) и кукурузу, такую крохотную, что оставалось только эстетически ею любоваться.

В селе Куркову нравится: «В принципе здесь другая жизнь, более праведная. В городе коррупция злокачественная, а здесь доброкачественная. Здесь можно по-человечески решать все вопросы, часто даже без денег. Ну, и люди лучше друг к другу относятся, чем у нас». Естественно, в Лазаревке Андрей чувствует себя чуточку похожим на Толстого в Ясной Поляне и заботится о просвещении народа: помог открыть местной школе 10 — 11 классы, договорился о пополнении книжного фонда районной библиотеки, собирается организовывать выставки в Брусиловском краеведческом музее. Он откровенно счастлив своей жизненной ролью — ролью известного писателя. И, надо сказать, ему есть чем гордиться: только за последнее время кроме украинских «Садов г-на Мичурина» у него вышли покет-бук романа «Добрый ангел смерти» и третье издание «Приятеля покойника» во Франции. В Литве выпущен «Пикник на льду». Сейчас Курков заканчивает продолжение этого, пожалуй, самого удачного и наверняка самого популярного своего приключенческого романа — «Закон улитки». А дальше предполагает написать серию коротких романов «Старые тайны», которые потом, по его замыслу, превратятся в сценарии телесериалов. Обо всем этом я узнаю, пока Андрей колдует у плиты, готовя курицу по-тайски. Блюдо обещается острым, потому и холодное пиво к беседе — кстати.

— Меня всегда поражало, как много ты успеваешь делать. Невольно думаешь, что писатель сегодня — это обычное ремесло, а не только творчество.

— Конечно, потому что вдохновение, как и любовница, может изменить или не прийти. А работать нужно каждый день, чтобы прокормить семью и жить интересно. Я считаю, что писатели, которые не пишут, или говорят, что пишут, но написали две книжки за восемь лет — это безработные. Если ты не можешь написать роман, занимайся... ну, хоть сельским хозяйством.

— Такой взгляд у тебя сформировался благодаря общению с литераторами других стран?

— Я думаю, что понял это намного раньше, еще в те годы, когда не верил, что смогу стать писателем. В советское время меня не издавали, не считая нескольких публикаций в конце 80-х — начале 90-х годов. Но мне очень хотелось быть востребованным. Меня постоянно приглашали в Москву, Питер, Тамбов, Ригу, где я читал главы из неопубликованных романов. А потом я одолжил деньги, издал две свои книги — «Бикфордов мир» и «Сказки про пылесосика Гошу» — и сам их год продавал. Это была тяжелая школа. Когда я запускал книги в производство, я не предполагал, что мне придется ими торговать. Но долг надо было возвращать. Я собрал исчерпывающую базу данных о книготорговых фирмах Украины, договорился с центром почтовых перевозок на вокзале — и всю Украину и Москву засыпал своими книгами. Я уже не говорю о том, что я стоял на Андреевском спуске с табличкой «Автор» на груди (точно как немцы вешали «Предатель») и торговал своими книжками. Когда я там первый раз появился, ко мне подошел двухметровый лоб и спросил: «Ты что здесь делаешь?» — «Книжки свои продаю». — «В каком смысле твои?» — «Я их написал». — «Ну ладно, если что, я рэкет, прохожу здесь в 12 дня, будут тебя обижать, скажешь». — «Может, вам книжку подписать?» — «Спасибо, я не читаю». Это был 1994 год. Закаляющий опыт. Но я справился, вернул долг и даже купил себе компьютер. Но тогда я понял, что писать книги намного легче, чем их издавать. Но не выпусти я тогда «Бикфордов мир», он бы через полгода не попал в шорт-лист Букеровской премии в России, и премии «Странник» не было бы, и стипендии Генриха Белля. Результат получается, только если шевелишься. Между прочим, много лет на каждый свой новый роман я писал на английском языке аннотацию, делал перевод двух-трех страниц и отправлял все это в 50 — 60 мировых издательств. Получал отказы и посылал снова, пока, наконец, в 1997 году аннотация и перевод двух глав «Пикника на льду» не заинтересовали три европейские издательства. Меня попросили прислать русский текст романа, и через две недели я получил по факсу контракт из швейцарского издательства «Диогенес». Это был прорыв. Он открыл мне двери в мировую литературу. Каждому писателю для успеха нужен свой пингвин (трогательный представитель этого вида живет в квартире главного героя «Пикника на льду» и даже помогает ему зарабатывать. — С. В.).

— Отношение к профессии у тебя абсолютно западное, но творчество очень привязано к советской эпохе. Даже в машине ты слушаешь ее песни.

— Как бы это точнее объяснить? У нас был солидный корабль. Когда плывешь на большом корабле, то волна не страшна, не качает. Украина откололась, при этом не набрав балласта и не изменив конструкцию, чтобы уверено держаться... Это не синдром пенсионера, скучающего о брежневском счастье. Просто память ищет твердую почву — культурную, этическую. К тому же, как ни странно, но этот мощный нарост советской культуры, создававшийся 70 лет, обладает более высокими эстетическими качествами, чем современная культура. К тому же там, безусловно, была энергия оптимизма, задор. А, если чуточку серьезнее, то ведь и нынешняя жизнь, по сути, все еще стоит на ментальном, психологическом, производственном фундаменте той эпохи.

— С оптимизмом только что-то плоховато...

— Его нет практически. Его пытаются создать, но каким-то диким, искусственным способом. Есть такая телепрограмма «Не все так погано у нашому домi». Это же бред. Как можно заряжать людей верой в будущее, проповедуя, что, дескать, могло быть и хуже? По сути, нам нужна только одна идеология — национального оптимизма. Ведь люди так или иначе пытаются противодействовать реальности за счет витальной силы и трудолюбия вперемешку с алкоголем. На смену культу государства пришло ощущение семьи как последнего оплота. И люди его защищают. И благодаря этому страна еще существует. Конечно, главную роль в этом играют женщины. Оксана Забужко с этой моей версией не согласна, а я продолжаю утверждать: в Украине господствует скрытый матриархат. Мужчины делают вид, что руководят государством, разваливают все что могут, а все держится на бабе. Мужчины у нас сказочники. Я знаю реальную историю, как кандидат в депутаты обещал в одном районе, что, если за него проголосуют, он проведет троллейбусную линию от их села до Киева. И ведь даже столбы начали ставить!

— Фантастика твоих сюжетов в какой-то степени позаимствована из реальности?

— Конечно. На Западе эти романы воспринимают как абсурдистские, там думают, что я все выдумываю, а я просто развиваю наши реальные ситуации. И жизнь меня постоянно переигрывает, моделируя такие абсурдные положения, которые иной раз я и вообразить бы не смог. А вообще любая фантазия отталкивается от реальности. Они связаны между собой, как соцреализм был связан с научной фантастикой.

— А в чем для тебя состоит суть писательского ремесла?

— Это, прежде всего, провокация мысли. Я считаю, что наш человек задумывается о чем-то, только если его разозлили, а так он уже разучился думать и не хочет этим заниматься. Ему все осточертело, он потерял веру, смысл и идеалы, и теперь, чтобы вернуть его к норме, нужен сильный раздражитель. А учитывая, что провокация — явление отрицательное, исход его мыслей может оказаться положительным. У нас ведь можно улучшать все. Мы довели страну до того, что каждый читатель способен стать новатором: он может улучшить свою жизнь. Я отчасти и стремлюсь его из умственной спячки вывести. Творческий потенциал у нашего народа, может, поболее, чем у немцев, но делаем мы что-то позитивное только в рассерженном состоянии.

— Какими тиражами выходят твои книги за границей?

— Сейчас средний первый тираж в Европе у меня 30 тыс. экземпляров. Это очень много. Я думаю, что процентов 90 европейских писателей издаются меньшими тиражами.

— Ты и в Украине читабельный автор. И во многом этому способствует сам образ твоей жизни: ты завсегдатай светских мероприятий, тебя показывают по телевизору, публикуют с тобой интервью в журналах. Но ведь, по сути, это удача: реклама книг в Украине поставлена из рук вон плохо.

— Во-первых, в стране нет свободных, общедоступных литературных изданий, которые писали бы о книгах; во-вторых, нет издателей, которые брали бы молодого писателя, раскрывали его потенциал и занимались его раскрутой. А ведь поколение, которое сейчас подрастает, будет читать только писателей-бренды. Точно так, как создаются поп-группы, должны создаваться имидживые писатели. На Западе крупные издательства определяют среди двух сотен издаваемых ими в течение года книг потенциальные бестселлеры и проталкивает их, как только могут: бигборды, плакаты, телевидение, реклама в газетах, туры автора с чтениями по стране. Иногда, кстати, не очень часто, книге сознательно создается скандальная репутация. У нас за последние годы была только одна такая книга...

— «Полевые исследования украинского секса» Забужко.

— Опыт удачный. Все слышали название книги и многие ее купили. Но отсутствие книжной рекламы приводит к парадоксу: посредственую русскую писательницу Полину Дашкову у нас знают и читают намного больше, чем, скажем, Евгению Кононенко, чей роман «Имитация», уверен, мог бы стать бестселлером. Об этом уже столько говорилось. В Украине есть блестящие, на мой взгляд, прозаики Слава Медвидь и Женя Пашковский, но это — сложная литература, литература, так называемой, верхней полки.

— А средняя, где, собственно, и должна стоять качественная беллетристика, заполняется слабо и медленно. Как ее создавать?

— Каждый пытается по-своему. Существует, скажем, конкурс «Коронация слова». Но его главный спонсор во время вручения премии позволяет себе заявление, мол, в Украине «на десятому роцi незалежностi ми досi розмовляємо мовою окупантiв», словно 60 проц. населения — это не граждане этой страны. Можно, конечно, продюсировать и патриотическую литературу, но надо знать, что сильно политически ангажированная книга имеет мало шансов стать бестселлером. Литература средней полки — это литература элементарная, сюжетная, в ней должны быть хорошие и плохие герои, но не может быть плохих только из-за цвета кожи или языка, на котором они говорят.

На этом мы и завершили разговор, потому что подоспела курица по-тайски. О кулинарных способностях популярного беллетриста могу сказать только то, что блюдо получилось действительно острым. А затем мы поехали к пруду, где встретили новоиспеченных односельчан писателя. Между прочим, двое из них когда-то читали его книги. Эти спокойные люди никуда не спешили; они жарили вкуснейшее сало над костром и угощали нас водкой «Дарунок України». А потом мы снова сели в автомобиль и прослушали бодрую «Манечку».