Недавно мне пришлось общаться с людьми, которые с помощью компьютерного моделирования пришли к выводу, что Бог существует. А я не понимал, о чем с ними беседовать. Невозможно объяснить, почему одним для доказательства бытия Господа надо всю жизнь терзать себя геометрией, иным — логикой, а кому-то лишь клиническая смерть нашепчет правильный ответ на неправильный вопрос. Кому-то не хватает веры, кому-то опыта, кому-то знаний. А вот герою романа Артуро Переса-Реверте «Кожа для барабана, или Севильское причастие» отцу Приамо Ферро достаточно было смотреть по вечерам на звезды. Впрочем, ему просто повезло. Многие устремляют взгляд в ночное небо, но не могут увидеть пронзительной пустоты там, где раньше покоилось далекое солнце, от которого уже давно остался лишь свет. А может, над человеком простирается только то небо, которого он заслуживает? Этот вопрос невольно порождает зависть. Мне бы, например, очень хотелось подсмотреть, какое небо висит над головой Артуро Переса-Реверте, часто именуемого «испанским Умберто Эко» (подобного рода сравнения свидетельствуют, что я в своей зависти не одинок).

Этого писателя показал миру Роман Полански. Точнее, показал известнейший режиссер, как обычно, самого себя, но ведь есть в кино еще и такая могущественная вещь, как титры. Так вот, в титрах фильма «Девятые врата» четко заявлено, что снят он по роману Артуро Переса-Реверте «Клуб Дюма, или тень Ришелье». И вот уже внимательный составитель Борис Акунин украсил свою «скучающую» серию беллетристики этим текстом. Впрочем, если отрешиться от кинематографического гипноза, стоит признать, что «Клуб Дюма» — далеко не лучшее произведение испанского писателя, хотя именно этот роман создал Реверте имидж грешного постмодерниста, любителя казуистики и прочих сомнительных игр со смыслами. С другой стороны, этот букинистический детектив фиксирует одну из наиболее распространенных фобий современной литературы: проклятие классики. Ведь каждый писатель в большей или меньшей степени чувствует себя отчаянным хулиганом, выламывающим дверь в туалетную кабинку, плюя на мучительный вопль оттуда: «Занято!» С каждым годом в литературе все труднее спокойно облегчиться. Еще одна особенность проклятия классики — невозможность вырваться за рамки канона. Ведь кроме классика, создавшего правила определенного жанра, всегда найдется другой классик, разрушивший их до основания. Бунт невозможен. Проклятие классики оставляет очень скудный выбор из уже состоявшихся выборов.

Некоторые литературные фигуры сегодня вызываюте не только трепет, но и полный интерпретационный разгул. В книге «Клуб Дюма» рукопись сорок второй главы, по сути, канонизированных «Трех мушкетеров», приобретает не только материальную, но и сугубо мистическую ценность, в то время как подлинные «тайные знания», зашифрованные в ребусе трех экземпляров «Книги о девяти вратах в Царство теней», — всего лишь жестокая шутка шаловливых реставраторов. Рокировка ценностей — излюбленная тема Артуро Переса-Реверте. В романе «Фламандская доска» нагромождение скрытых смыслов превращает картину Питера ван Гюйса в историческое «дело об убийстве», раскрыть которое позволяет изображенная на полотне шахматная композиция. Но одному из добровольных «следователей» — коллекционеру антиквариата Сесару — восстановление истины показалось недостаточно эффектным финалом. Некий радикальный эстетизм побуждает его разыграть партию ван Гюйса до конца, сохраняя изначальный замысел художника: цена каждой фигуры — чья-то жизнь. Таким вот макаром произведение искусства становится алгоритмом смерти и, что веселее всего, именно благодаря этому нагромождаются нули в ее аукционной стоимости. Как и «Клуб Дюма», это — роман-игра, да и события его происходят все в том же пыльном мире эстетствующих почитателей старины. Оба текста по-своему уничтожают категорию времени: камень, оброненный пять веков назад, будет поднят так, словно это случилось вчера.

Обманчивая легкость стиля Переса-Реверте позволяет держать его книги на одной полке с прочими «модными» и «продвинутыми» авторами, вроде Мураками или Фробениуса. До тех пор, пока вы все же не прочтете его книгу «Кожа для барабана, или Севильское причастие». В этом романе испанский писатель наконец-то «отвлекся» от своего интеллектуального казино.

Из скупых биографических сведений известно, что отношения Артуро Переса-Реверте с верой, Богом и церковью сложились неважные: он был изгнан из школы за то, что ударил священника. Вполне вероятно, что в «Коже для барабана» опытный психоаналитик отследил бы множество юношеских комплексов и обид.

Это, конечно же, не первая попытка показать Ватикан изнутри. Краски — обычные, то есть довольно едкие.

Лоренсо Куарт, сотрудник тайной католической спецслужбы под сдержанным названием Институт внешних дел, отправляется в провинциальный городок, чтобы расследовать странные несчастные случаи, происходящие в старенькой местной церквушке, которая «убивает, дабы защитить себя». Пикантность ситуации состоит в том, что настучал о ЧП неведомый хакер, пробравшийся в личный компьютер Папы.

Куарт — очень голливудский священник, вроде Дольфа Лундгрема. Ему недосуг размышлять о вопросах веры — он просто выполняет приказы. Честный солдат, одинокий храмовник. Молитва и холодный душ не спасают его плоть от искушения, что тоже весьма по-американски. Словом, очень привлекательный в своей стандартной противоречивости персонаж, не представляющий никакой литературной ценности. Но Пересу-Реверте он нужен не для того, чтобы в очередной раз усомниться в непорочности ватиканских мужей. Лоренсо Куарт призван быть свидетелем рассказа о старом и упрямом отце Приамо Ферро, который вначале вызывает откровенную неприязнь: резкий, вспыльчивый, подозрительный тип, да к тому же закоренелый ретроград. Он производит впечатление «священника, потерявшего веру», но старающегося изо всех сил убедить себя и всех окружающих, что это не так. Он цепляется за свою полуразрушенную церковь, хотя все вокруг заинтересованы в ее сносе. Да и своими высказываниями отец Ферро лишь подтверждает худшие читательские выводы: «Когда я был молодым священником, я изучил всю философию древности — от Сократа до Святого Августина. И забыл ее — тоже всю: остался только кисло-сладкий вкус меланхолии и разочарования. Сейчас, в шестьдесят четыре года, я знаю только одно: люди помнят, боятся и умирают».

Впрочем, по ходу повествования образ этот трансформируется: чем больше обнаруживается неприятных свидетельств о жизненном пути отца Приамо Ферро, тем сильнее растет читательская симпатия к этому человеку. Он настолько предан своему служению и так остро чувствует ответственность за церковь, что может пожертвовать какой-то ее частью, чтобы сохранить изначальный смысл ее существования; он тайком продает жемчужины с иконы (слезы Богородицы) и даже скрывает ужасные злодеяния, чтобы спасти храм от разрушения.

В уста отца Ферро писатель вкладывает великолепную метафору о священнослужителе в мире, лишенном не то что понимания, но даже ощущения Божьего присутствия: «Пусть такие священники, как я, кажутся вам ничтожествами, и пусть даже это правда, но все же мы нужны. Мы — старая, латаная-перелатаная кожа того барабана, что все еще разносит по свету гром славы Божией».

Конечно же, с точки зрения ортодоксального христинства, откровения Артуро Переса-Реверте слишком сомнительны, но все же ему удалось обнаружить очень черствую и какую-то животную правду о взаимоотношениях человека и его создателя. Кому-то она да и понадобится.