«Линия Мажино» осталась немым укором ее создателям. Она стоит памятником бесполезному труду десятков тысяч эльзасцев, рывших здесь траншеи, ливших бетон, строивших дороги...

Трактор перегородил велодорожку, и мы вынуждены были остановиться. Пожилой человек, заметив нас, приглушил двигатель своей машины, свернул чуть вправо, уступая нам дорогу. Но мы уже положили свои велосипеды на обочину и обомлели, глядя на увитое вьюнком, заросшее мхом сооружение, мимо которого столько раз проносились, не обращая на него внимания.

— Посмотри, это же огромный дот, — сказал мне попутчик.

— Да, а я всегда думал, что это один из виадуков на дороге. Наверно, ошибался.

Мы рассматривали удивительное строение, так напоминавшее что-то из нашего детства. Пригородный лесопарк на околице большого советского города. Перерытые дорожки, железобетон старых, замшелых конструкций. Нас приводили туда учителя истории, показывая линии обороны в годы Великой Отечественной. И рассказывали о сражениях, погибших солдатах и геройстве советских воинов, остановивших фашизм. Мы писали сочинения о неизвестных нам людях, обращали внимание на орденские колодки наших родителей.

Боже, как все это было давно.

Мы живем сейчас в благополучной Франции и, улучив момент, стараемся наверстать время, упущенное в кабинетах, чиновничьих передрягах, крутя педали ярко раскрашенных велосипедов, купленных недорого в Страсбурге. И вдруг — доты, заросшие вьюнком и мхом...

Тракторист, худощавый старик в потертых джинсах и ковбойке с закатанными рукавами, подошел к нам и спросил: «Вы же знаете, что это?»

Конечно, мы не знали, но слушали его. Он представился, сказал, что зовут его Жан-Пьер. И начал рассказывать о себе, об этих местах, изъезженных нами вдоль и поперек.

Здесь рядом сотни таких дотов, ими просто нашпигована земля. Мы были тогда детьми, вся наша семья жила в Гамбшейме. Говорили мы на языке, который вроде бы и французский, но одновременно и немецкий. Мы считали себя эльзасцами. Наши взрослые прошли страшную Первую мировую войну, они верили, что такое никогда не повторится. Но потом нас всех разделили, сказали, что с той стороны Рейна — враг. Это — немцы. Может, я сам наполовину немец. Но кинохроника показывала остервенелого фюрера, говорившего, что французы — это получеловеки. Фюрера мы не любили, но немцы считали Эльзас своим. Французы готовились к большой войне, рыли здесь окопы, строили фортификационные сооружения. Родители возводили насыпи, мы приносили старшим еду. Слышали все время фамилию «Мажино» — нашего военного министра.

Потом началась война. Жан-Пьер рассказывал, как дети с родителями прятались в подвалах под гром канонады, как верили, что все обойдется. Потом всех собирали возле муниципалитета. Солдаты вермахта — галантные ребята из немецкого Эльзаса, говорившие на том же наречии, что и родители Жан-Пьера, — втолковывали «глупым» французам, какое счастье жить в Третьем Рейхе. А война прокатилась мимо, оставив нетронутой «линию Мажино». Жизнь мелькала, как кинохроника. Гремело уже с запада — оттуда наступали союзники и де Голль, и уже «чистокровные» эльзасские немцы верили в построенную французами «линию Мажино», как в палочку-выручалочку от англо-французской интервенции.

И снова фортификационные сооружения оказались никому не нужными. Война вновь прошла где-то рядом, обходя тихие эльзасские городки.

Уже потом, приехав домой, я влез в Интернет, выбрал в поисковой системе удивительное словосочетание, слышанное когда-то давно на школьных уроках истории, «линия Мажино». И вычитал там, что это действительно была система мощных укреплений на французско-германской границе от Бельдорфа до Лонгюйона протяженностью 380 км, построенная по предложению военного министра Андрэ Мажино в 1929—1934 гг. и постоянно совершенствовавшаяся до мая 1940-го. Линия включала в себя три укрепрайона — Мецкий, Лаутерский, Бельфорский, Рейнский укрепленный фронт (это как раз в Эльзасе), Саарский участок заграждений и состояла из полосы обеспечения глубиной до 15 км, а также главной полосы: шесть—восемь километров вглубь. На линии было построено 5600 долговременных огневых сооружений, все они соединялись дорогами, сетью подземных галерей, включая узкоколейную железную дорогу, и сетью вертикальных шахт с системой лифтов. «Крепостные» войска к сентябрю 1939 г. составляли более 200 тыс. человек...

Вновь вспомнил, что сказал старик, когда мы уже распрощались с ним на лесной дороге возле Рейна. Да, мы сказали друг другу «бонжур», и он пошел к своему трактору. Но неожиданно вернулся:

— «Линия Мажино» — это гордость Франции. И позор для всех, живших здесь. За что воевали? За что убивали соседей? Зачем зарыли здесь тысячи тонн бетона? Чтобы доказать, кто сильнее?

Он замолчал. А потом сказал: «Это, мол, гордость для моих внуков. Они, правда, тоже не знают точно, кто такие эльзасцы — немцы или французы. Но это неважно — мы граждане свободной Франции. И Германия — наш сосед, с которым всегда открыта граница. В этом — гордость. Мы живем здесь, на этой земле. Она красного цвета — от крови. Но крови больше не будет. Потому что тут никогда не будет границ. Здесь страна, которую мы называем «Европа»...

Старик косил траву на своем тракторе, мы еще долго видели его.

— Посмотри, — остановил меня мой попутчик. — Мы должны когда-нибудь проехать этот маршрут...

Карта, установленная на обочине дороги через «линию Мажино», показывала веломаршрут для евротуристов — через Францию, Германию и Швейцарию. «Это полезно для вашего здоровья и оставит неизгладимые впечатления. Только разумно рассчитайте ваши силы. Если будет трудно, вернитесь поездом», — учил жизни плакат на насыпи бывшей главной военной дороги Европы.

Нет «линии Мажино». Есть чудесная асфальтированная велодорожка из Франции в Германию. И дальше — в Бельгию и Швейцарию.