В начале семидесятых, приехав в Москву, я был принят в семействе одного блестящего знатока немецкой философии и поэзии. Там меня снисходительно поили чаем, а потом осторожно спросили: а правда ли, что на киевских улицах нынче рискованно разговаривать по-русски? Я, понятно, обжегся тем чаем... Вопрос был задан именно в ту пору, когда на Крещатике по-украински отважно продолжал разговаривать, наверное, единственно Богдан Жолдак — будущий прекрасный писатель-юморист, а тогда — мой студент. Взывая к интеллектуальной помощи, я искал глазами хозяина. И вдруг увидел на его лице то же самое простоватое любопытство: а правда ли, что на киевских улицах стало опасно пользоваться «великим и могучим»? В общем, сюжет, вполне достойный пера Жолдака...

Россия исстари, начиная с петербургского «золотого века», всегда была страной высокоинтеллектуальных — и подчас самых экзотических — «страноведений» и «народоведений». Покойный профессор Кнорозов, создавший современную «майянистику». Виртуозы русской «египтологии» и «ассириологии». А также иранистики и индологии. Специалисты по Тибету, малайской словесности... Профессор Старостин-младший, любитель поговорить на древнекитайском (и еще на двух-трех десятках таких же языков). О знатоках германских и других европейских литератур и философий уже говорилось...

Но я не знал ни одного московского или ленинградского «украиниста». Карьеристы с украинскими фамилиями, защищавшие свои глупые диссертации о дружбе народов и о расцвете украинского социалистического реализма, понятно, не в счет. Советские библиотеки систематически пополнялись вполне добротными переводами дозволенных украинских классиков. А также графоманов, исправно исполнявших обязанности корифеев нашей современной литературы. Но московские комментарии к тем классикам производили именно сюрреалистическое впечатление. Это был штучный идеологический товар, по объективному своему внутреннему юмору ничуть не уступавший прозе Богдана Жолдака...

С той незабвенной поры ни в Москве, ни в городе, снова ставшим Санкт-Петербургом, ничего не переменилось — в отношении украинистики, разумеется. За вычетом того, что российские масс-медиа наконец-то озвучили тот мучительный московский вопрос: об опасности русского для здоровья. То есть российская «сумма мифологии» об Украине по сравнению с советскими сказками сильно увеличилась, из Монблана превратившись в Эверест.

Дело, разумеется, не в том, кто в тех легендах «лучше» — гетман Богдан Хмельницкий или гетман Иван Мазепа. Вся загвоздка именно в полном отсутствии в сопредельной гигантской стране, в огромной системе ее нередко блестящих «страноведений», хотя бы чего-то отдаленно напоминающего «украинистику». То есть нормальную научную дисциплину, алфавитно долженствующую располагаться где-то между «тибетологией» и «феннологией» (наукой о Финляндии).

Исторические корни того «наличия отсутствия» в общем ясны. На протяжении длительного времени Украина для России была именно мифом. Иногда, как в эпоху появления гоголевских «Вечеров...», мифом занятным, иногда, при первых же вспышках «украинского сепаратизма», — опасным. Но всегда — мифом. Какая уж там «украинистика» и «научная дисциплина»! Понятно, что в этих условиях, скажем, ту же «феннологию» создать и легче, и просто предпочтительнее.

... Отчего-то вспомнился блестящий молодой украинский новеллист Ярослав Ступак. Радикальный шестидесятник. За его крошечный рассказ «Гордыня» о карпатском пекле Второй мировой, каким-то чудом опубликованный, он был подвергнут такой чудовищной травле, что, совершенно забросив украинскую литературу, изучил финский. И стал блестящим специалистом по финской же прозе. Вопросы есть?

... «Украинская проблема» во всех ее русских интерпретациях — и левых, и правых, и даже умеренных — всегда получала примерно одно и тоже, в сущности, фантастическое истолкование. Российский журналист (как, впрочем, и всякий другой) при всей своей амбициозности существо крайне простодушное. И вообще пишущая братия, по жестокому определению Грибоедова, блестящего, кстати, кавказоведа и ираниста, «сволочь мира сего, живущая за счет дымящихся внутренностей».

В сущности, в прошлом веке в «центре» состоялось одно-единственное российское научное действо, Украине посвященное. В начале того века ОРЯС (Отделение русского языка и словесности) императорской Академии наук (кажется, большинством в один голос) решает определить украинский уже не как наречие, а как самостоятельный язык. На том становление российской украинистики, увы, и закончилось. Вместо ОРЯС «украинистикой» занялись полицейские орясины. «Пока я приезжаю в этот город (Киев) никакому памятнику Шевченке здесь не быть», — это из выступления премьера Петра Столыпина в погромном киевском «Клубе националистов». Впрочем, полицейский ассистент Столыпина, его тезка, но и его оппонент Петр Дурново тогда же предупреждал монарха: «В случае общеевропейской войны и вызванного ею кризиса так называемое мазепинское движение в Малороссии, представляющееся сегодня несерьезным, примет совершенно неожиданные размеры».

«При наличии отсутствия» объективной украинистики — совершенно гениальная полицейская «объективка» украинского грядущего.

У лубянских же наследников Дурново, как свидетельствует грязный поток их бездарной мемуаристики, такой пронзительной историософской интуиции и прогностики уже не было и в помине.

Разумеется, объективное знание не спасает империй, чье устройство непременно «замешано» на легендах. Но любое нормальное государство просто обязано в лице его администраторов и медийщиков отложиться от всех мифологических фатаморган.

Иначе...

Иначе быть не может.

Написав статью, я включил московское телевидение, вспомнившее, кстати, 60-летие героического «матча смерти» киевских динамовцев. Оказывается, говорит тележурналистка, накануне они победили и «футбольную команду ОУН-УПА». К сведению г-жи журналистки, УПА, бойцов которой немцы расстреливали без суда, тогда еще не было. А за принадлежность к ОУН они расстреливали в Киеве — после символического судебного «разбирательства».

Так что, перефразируя Булгакова, поздравляю, гражданка, соврамши.

И все же: может быть иначе или не может?

Спокойное и точное знание истории любого национального существования. Как говорил упомянутый в начале московский профессор в своих подмигивающих лекциях по марксизму: материя первична — и слава Богу.

Только и всего.