Как и бесхитростные в своем национальном чванстве «Брат» и «Брат-2», новый фильм Алексея Балабанова «Война» радушно принят на родине и публикой, и коллегами: на недавнем сочинском «Кинотавре», крупнейшем форуме современного российского кино, картина получила «Гран-при». На днях в рамках проекта «Российское кино: премьера в Киеве» ее показали и в столице Украины...

Алексей Балабанов начинает свою «Войну» без церемоний и околичностей — с почти документальных кадров чеченского аула, куда бородатые, галдящие кавказцы привозят нескольких новых пленных. Их, связанных, как баранов, сначала сбрасывают из кузова грузовика на неприветливую каменистую почву, потом лениво пинают ногами (впрочем, для местных мальчишек безнаказанно футболить русских солдат, сержантов и офицеров — истинное наслаждение), затем одного пленника пристреливают, а другому, не внемля просьбам о пощаде, причитаниям «Мамочка» и «Я не хочу умирать», отрезают голову. Сцена для аула, видимо, вполне будничная; тем ужаснее она воздействует на зрителя. Балабанов не зря предуведомил показ фильма в Киеве фразой, мол, думайте о «Войне», что хотите, но за свой профессионализм я ручаюсь. Если и есть в этой реплике зазнайство, то совсем немного: ремесло свое режиссер знает и взгляд на мир имеет четкий и, что, кстати, свидетельствует о мастерстве, умеет упаковать его в занимательную форму, обойтись без нудных философствований и риторики. Хотя, что и говорить, мысли его «Война» вызывает разные. И преимущественно вовсе не веселые.

Эта «Война» рядится под жесткую объективность, но ее граничащая с натурализмом правдивость (Балабанов, кстати, утверждает, что писал свой сценарий, опираясь на документальные свидетельства людей, побывавших в заложниках у чеченских боевиков, да и снимал он фильм, как известно, в предельно экстремальных условиях), конечно, ловко камуфлирует идеологию. Режиссер ее не сочиняет, а только озвучивает, что лишний раз доказывает его профессионализм. «Идея спектакля, — любил повторять Георгий Александрович Товстоногов, — лежит в зрительном зале». Идея фильма, претендующего на массовое внимание (а Балабанов последние годы только такие и снимает, густо замешивая в динамичных сюжетах импортированное из Голливуда насилие — все эти расквашенные физиономии, автоматный стрекот, кровавые фонтаны — с сугубо отечественной агрессией к инородцам, ненавистью к разжиревшим на ворованных у народа миллионах банкирам и торговцам и продажной власти), так вот, идея эта должна находиться в толпе. Толпе, получившей внезапную свободу как вседозволенность и неприкаянность. Завидующей чужому богатству и оскорбленной собственной нищетой. Презирающей «черных и раскосых» и страдающей от уязвленной национальной гордости (в «Брате-2» осатанелый русский гангстер сопровождал избиение украинского бандюги в американском сортире угрозой: «Ты мне еще за Севастополь ответишь»; в «Войне» чеченский командир брезгливо замечает русскому пленнику: «Украину отдали? Казахстан отдали? Скоро Дальний Восток китайцам отдадите». Униженный да услышит.). Эта именно та толпа, которая устраивает шовинистические дебоши в центре Москвы и забивает до смерти негров и других «черножопых» на ее окраинах. Балабанов, впрочем, адресуется не только примитивным погромщикам. Ладно, чеченцы у него — все на одно лицо, и все — дикие варвары, уроды, а не люди. Но режиссер в «Войне» приготовил десерт и для интеллектуальной элиты. Англичанин, отправившийся с главным героем картины — хлебнувшим от чеченцев лиха бывшим срочником Иваном — выручать из плена свою невесту, оказывается еще большей сволочью, чем кавказцы. Именно снятый им за пошлые фунты стерлингов видеофильм становится главной уликой против мужественного парнишки, которого за его подвиг запроторивают в тюрьму: убивал-то он чеченцев не легально, по приказу командиров, а спасая свою и чужие жизни. По Балабанову, Иван невиновен.

В этом, собственно, и сокровенный смысл этой ленты, снятой отнюдь не в патриотической истерии, а в эпоху гибели этики. Толстой и Достоевский уже молчат. Право убивать получает тот, кто объявляет войну. В Чечне ли, на Манежной площади, в дворовой ли ссоре, у киоска, в подворотне или на лестничной клетке. Остальное — в общем-то, кино.